Поиск

Реклама

Календарь

<< < Январь 2022> >>
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
          1 2
3 4 5 6 7 8 9
10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23
24 25 26 27 28 29 30
31            

От В.И.Даля на всякий день и на разный случай:


 Кто сам собою не управит, тот и других не наставит.
 Любовь зла, полюбишь и козла.
 Солдату умереть в поле, матросу - в море.
 Чужого мужа полюбить – себя погубить.
 Не в силе Бог, а в правде.


Пограничными тропами - Олег Мухин

1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 [0 Голоса (ов)]

Содержание материала




ТАК ЗАРОЖДАЛИСЬ БОЕВЫЕ ТРАДИЦИИ


Олег Мухин

БОЙ ВЕДЕТ ИВАН ГОЛОВИН


ОПЕРАЦИЯ «ХАН-ТЕНГРИ»


I

На окраине одного небольшого городка в Синьцзяне в густом саду приютился дом. Хозяин встретил гостя на веранде. Развалившись в удобных шезлонгах, хозяин и гость поначалу делились ничего не значащими новостями, а потом, помолчав, хозяин достал из кармана пиджака сложенную в несколько раз газету, развернул ее и протянул собеседнику.

— О сэр! Вы интересуетесь московскими новостями? — воскликнул гость, увидев заголовок газеты «Вечерняя Москва». — Но какое отношение они имеют к нашему делу?

— Самое прямое, дорогой! Читайте то, что я отчеркнул карандашом.

Собеседник отыскал глазами нужную корреспонденцию и прочел: «С киноаппаратом по Хан-Тенгри».

— Ого! — воскликнул он. — Какой это смельчак двинулся на вершину «Властелина духов»?

— Читайте дальше.

— «В начале августа вместе с экспедицией, которую организует Всеукраинская научная ассоциация востоковедения в малоисследованные районы Центрального Тянь-Шаня, выезжает киноэкспедиция… Задание киноэкспедиции — снять быт киргизов, дунган и украинских переселенцев, а также взойти на один из высочайших массивов Хан-Тенгри. До сих пор на эту вершину не поднимался ни один человек… Экспедиция затратит от трех до четырех месяцев».

Дочитав газету, гость осторожно положил ее на край стола.

— Теперь ясно, зачем я вас пригласил?

— Не совсем, но догадываюсь, — ответил тот.

— Нам пока неизвестны цели экспедиции. Неизвестен и ее руководитель. Но сегодня уже двенадцатое. Если «Вечерняя Москва» не ошиблась, то экспедиция уже на подходе.

— А может быть, это газетная утка?

— Не думаю. Большевикам нужны уголь, медь, золото, железо… Они настойчиво ищут подземные клады всюду. И послать на Хан-Тенгри экспедицию они вполне могут. Этим массивом давно интересуемся и мы, и немцы, и итальянцы. Кроме того, Хан-Тенгри имеет огромное стратегическое значение… Одним словом, нужно отбить охоту у большевиков соваться в эти края. Свяжитесь с вашим, как его, ну…

— Джантаем?

— Дайте ему деньги, оружие, боеприпасы.

— Он отгонит большевиков…

— Пусть не торопится, даст им развернуть работы. А потом… — хозяин распрямил пальцы правой руки и с силой сжал их, — потом ваш Джантай пусть делает что хочет с рядовыми участниками экспедиции, а руководителя со всеми материалами необходимо доставить ко мне. С Джантаем пошлите своего человека, чтобы он лично на месте допросил участников экспедиции и определил, что нас интересует в ее материалах. Ваши бандиты с таким деликатным делом не справятся, они способны только резать и вешать.

— Мне все ясно, сэр. Завтра же отправляюсь с группой своих людей в долину Кой-Кап. Два-три дня ходу — и я буду у Джантая со всем необходимым для его «экспедиции».

— Вы сообразительны, мой милый. — Хозяин встал.

Поднялся и гость. Вместе вышли они в темный сад. У калитки дежурил привратник. Он низко поклонился. Хозяин на прощание сказал уходившему:

— Хорошо, если бы сумели с Джантаем заслать своего человека в экспедицию под видом проводника или носильщика…

— Постараюсь. Будем надеяться на успех.


II

Помощник начальника пограничной заставы готовился ехать на правый фланг своего участка. Путь неблизкий — много десятков километров по всхолмленной равнине, потом по руслу горных рек, злых и коварных. А там ледники, спускающиеся с далеких Тянь-Шаньских гор. Пейзаж открывался красивый. Но Иван Головин родился и вырос в степях Украины, к горам только привыкал. И не любоваться красотами он сюда приехал, а нести нелегкую пограничную службу. Взирать на Мраморную стену или на пик Хан-Тенгри — одно, а карабкаться на лошадях со скалы на скалу, мерзнуть по ночам в разгар лета — другое. Наряд уходил к подножию Хан-Тенгри, прозванного «Властелином духов», не на два-три часа, а на две-три недели. Уедут бойцы с командиром на правый фланг — и словно в воду канут. Связи с ними никакой. Телефон еще от штаба отряда даже к заставе не подведен, а что уж говорить о самом отдаленном участке! Потребуется старшему наряда донесение об изменении оперативной обстановки на заставу послать — снаряжает гонца. Тот и мчится «аллюр два креста». Пока доскачет да с приказанием начальника заставы обратно прибудет — неделя пройдет. Обстановка сто раз может измениться.

Иван Головин напевал что-то себе под нос, собирал маузер, то и дело поглядывая во двор через окно своей комнаты. Пограничники у конюшни чистили лошадей, подгоняли седла и сбрую. С ними поедет Иван в свой наряд. Что ж, хлопцы надежные. На них можно положиться. Не раз в деле отличились. Особенно Комаров и Копылов. Вспомнил Головин недавний случай.

Было это в феврале. Вот так же, как и сейчас, выехали вечером на правый фланг сам Иван, Комаров, Копылов, Сейфумудзинов и проводник Николай Васильевич Набоков, из старожилов Нарынкола, хорошо знавший горы. Ехали дикими ущельями. В одной из горных расщелин Головин увидел, что прямо на наряд мчится стадо диких свиней. Обычно кабаны избегали встреч с людьми, хотя охотников в здешних краях было раз-два и обчелся.

— Что случилось, Васильич? — спросил Головин у остановившегося проводника.

— Не иначе, кто-то вспугнул кабанов, начальник! — ответил Набоков. — Нужно быть осторожным. Наверняка впереди люди. Больше кабаны никого не испугаются.

Головин запретил стрелять по кабанам, шарахнувшимся в сторону при виде людей, и направил бинокль на то место, откуда бежали дикие свиньи. Со склона горы в ущелье спускались два вооруженных всадника. Неизвестные тоже заметили пограничников и открыли беспорядочный огонь по ним, не слезая с лошадей и даже не останавливаясь. Их выстрелы никакого вреда наряду не причинили, но под огневым прикрытием неизвестные проскочили горную речку и скрылись в кустах и за нагромождением камней.

«Бандиты, — сразу же пронеслось в сознании Головина. — Надо начинать преследование. За лесом начинался крутой подъем, почти не доступный для лошадей».

— Загнать всех бандитов на вершину скалы! — распорядился Иван. — А там только две дороги: либо головой в пропасть, либо с поднятыми руками обратно в ущелье, прямо к нам в руки.

Однако лошади под бандитами были выносливее, чем у пограничников. Наряду пришлось на первом километре спешиться, оставить лошадей с проводником. А бандиты на своих конях уходили все дальше по узкому водосливу. Становилось ясно, что взять их живыми не удастся. Надо было что-то делать, и Иван решился:

— Огонь по лошадям! — скомандовал он.

Красноармеец Комаров тщательно, спокойно, словно на стрельбище, прицелился и нажал на спусковой крючок своей трехлинейки. Под одним из бандитов лошадь подогнула передние ноги и упала. Всадник успел соскочить и скрылся за большим валуном.

— Молодец! — похвалил Головин бойца.

Бросил свою лошадь, укрылся за грудами камней и второй бандит.

Началась обычная в таких случаях перестрелка, когда обе стороны берегли боеприпасы. Однако долго сидеть за камнями бандиты не стали. Один пополз по водосливу вверх, а другой в это время прикрывал его своим огнем. Потом они менялись ролями. У бандитов положение было выгоднее: они находились наверху, ползли по водосливу. Пограничникам же приходилось подниматься по скале, с огромным трудом и риском преодолевая каждый метр, используя каждый выступ. Бандиты могли уйти. Чтобы опередить их, пограничникам нужно было двигаться вдвое быстрее. Поняв это, вперед выдвинулся крепкий и выносливый красноармеец Копылов. Рискуя сорваться в пропасть, он по карнизу скалы добрался до вершины и преградил неизвестным путь к отступлению.

Бандиты увидели, что окружены, и заняли оборону.

— Пойдем на сближение! — решил командир.

Головин с Сейфумудзиновым двинулись по правой стороне водослива, а Копылов и Комаров — по левой.

На какое-то время пограничники потеряли неизвестных из виду. А когда достигли намеченной точки, то обнаружили, что один бандит забрался в орлиное гнездо и оттуда открыл стрельбу, а другой исчез.

Но первый был особенно опасен. Подобраться к нему незамеченным было невозможно. Пулей не достанешь — он за надежным укрытием.

— Сдавайся! — крикнул Головин. — Останешься жив.

Орлиное гнездо ответило выстрелом, другим.

Пришлось начать подъем на вершину скалы. Копылов с ловкостью архара подбирался все ближе и ближе к орлиному гнезду. Бандит стрелял. То ли плохим он был стрелком, то ли несподручно было ему вести прицельный огонь, но пули не достигали цели. И вдруг гнездо замолчало. «Знать, патроны кончились, — подумал Головин, — или высматривает, чтобы ударить наверняка».

— Осторожней, Копылов! — крикнул командир пограничнику.

И вдруг случилось совсем неожиданное. Над гнездом во весь рост поднялась человеческая фигура. Бандит стремительно шагнул к краю пропасти и бросился вниз головой.

Окружным путем пограничники спустились на дно ущелья, подошли к распростертому на камнях телу, осмотрели его. На теле бандита насчитали тринадцать пулевых ранений. В подкладке ватника обнаружили документы. Расшифровать их могли только специалисты. Пока что было ясно, что прыгнувший в пропасть является важной птицей, коль предпочел смерть.

Спрятав документы в полевую сумку, Головин продолжил поиски второго бандита. Но тот не подавал никаких признаков жизни. «Может быть, тоже сорвался в пропасть? Их здесь множество…»

После тщательных попыток напасть на след Головин принимает решение возвратиться на заставу. Наряд встретил сам начальник отряда Зырянов. Выслушав доклад о стычке с бандитами, он одобрительно кивнул головой и проговорил:

— Знаю. Второго задержали пограничники соседней заставы. Он оказался раненым. Полагаю, что документы, доставленные вами, содержат важные сведения. Погибший был связным крупного резидента и шел со своим проводником в ставку Джантая. Оттуда его должны были переправить в глубь Синьцзяна. Кто отличился в бою?

— Все действовали смело. Особенно красноармеец Копылов и проводник Набоков.

Начальник отряда объявил всему наряду благодарность, а винтовку погибшего шпиона приказал вручить Николаю Васильевичу Набокову.

— Рад стараться, товарищ начальник! — Старик Набоков, старый русский солдат, щелкнул каблуками сапог. — Теперь поохотимся от души.

— Ты, я слышал, одним выстрелом двух архаров уложил? — поинтересовался Зырянов.

— Так точно! Уложил.

Головин подтвердил, что действительно на его глазах проводник одним выстрелом снял двух козлов.

Потом начальник отряда отпустил всех отдыхать, а Головина повел в комнату, где представил человека в штатском.

— Этот товарищ из Москвы, из ГПУ. Расскажешь ему все, что было в горах.

Пришлось Ивану еще раз рассказывать и о бое в водосливе, и об орлином гнезде, и о прыжке шпиона в пропасть. Представитель из Москвы внимательно просмотрел документы, привезенные Головиным, и похвалил его за смелость и находчивость.

…И вот теперь опять предстояла поездка на правый фланг, далеко в горы.

Иван собрал маузер, вложил его в деревянную кобуру и выглянул в окно. По двору заставы в сопровождении дежурного шло несколько неизвестных. А чуть позади шагал Бердикул, один из жителей ближайшего аула. «Опять, наверное, контрабандистов поймали!» — подумал Головин и, повесив маузер через плечо, поспешил во двор.

Неизвестные оказались членами научной экспедиции, прибывшей из Харькова, и имели на то соответствующие документы.

— Так вы из самого Харькова? — спросил он человека в очках.

— Из него.

— Значит, земляки. Я тоже харьковский. Из села Охочего. Может, слышали?

— Слышал, даже проезжал не раз.

— Давайте знакомиться. Головин Иван Семенович, помощник начальника заставы.

— Погребецкий Михаил Тимофеевич, начальник экспедиции Всеукраинской ассоциации востоковедения. А это мои помощники — научный работник Сергей Гаврилович Шиманский и композитор Николай Трофимович Колода. Остальные скоро подъедут.

— А на заставу вас какое дело привело Михаил Тимофеевич?

— Видите ли, цель нашей экспедиции — изучение района пика Хан-Тенгри. А район находится в пограничной зоне, и без вашего разрешения мы не можем начать работу…

— Да, таков порядок, — подтвердил Головин.

— Вот вы и дадите нам это разрешение.

— Не могу, дорогой Михаил Тимофеевич. Не имею на то права, хоть и рад был бы услужить земляку. Придется подождать разрешения из отряда. Но вы не беспокойтесь. Милости прошу ко мне на холостяцкую квартиру… Только жаль, что поговорить не удастся: подъедет начальник заставы — и я отбуду в наряд.

— В какую сторону? — поинтересовался Погребецкий и тут же понял, что такие вопросы на заставе не задают, поправился: — Извините, земляк. Понимаю, что глупость сказал. Сам солдатом был.

— Ничего… Так пока отдохните с дороги. Моя комната в вашем распоряжении. Будете моим гостем.

— Спасибо. Только умыться бы надо.

Головин огляделся, увидел красноармейца, не занятого делом, крикнул:

— Маслов! Обеспечь воду товарищу профессору.

— Ну какой я профессор, право, Иван Семенович! — виновато улыбнулся Погребецкий.


III

К вечеру подъехал начальник заставы и сказал Погребецкому то же самое, что и Головин:

— Без начальника отряда ничем не могу помочь. Телефона пока нет. Придется посылать в отряд нарочного.

— И сколько он проездит?

— Недельку, не меньше.

— Боже мой! — развел руками Михаил Тимофеевич. — Это же целая вечность.

— Другого выхода нет.

— А где ближайший телефон?

— Километрах в двадцати.

— Если я напишу телефонограмму и пошлю с ней одного из своих рабочих туда?

— Попробуйте. Но надежды мало.

— Бердикул знает дорогу. Его придется и послать.

— А сами пока отдыхайте. Где вас устроить?

— Я своего земляка нашел, Головина. У него и остановился. Гостеприимный хозяин разрешает жить у него и тогда, когда он уедет в наряд.

— Ваш земляк пока останется на заставе. Ну, спокойной ночи, товарищ профессор.

— И вы мне ученое звание присвоили! Я не профессор вовсе.

— Извините, если что не так. Обидеть, честное слово, не хотел.

— Так я пошлю Бердикула.

— Посылайте.

Погребецкий начал разыскивать Бердикула, а начальник заставы послал дежурного за Головиным. Тот быстро явился.

— Земляков, говоришь, встретил? — спросил его начальник.

— Из самого Харькова. Жаль, что выезжать надо. Не поговоришь.

— Успеешь наговориться, Иван. Экспедиция поедет на наш правый фланг. Если Зырянов даст завтра-послезавтра разрешение, то отправитесь вместе. Свою боевую задачу выполнишь и за учеными посмотришь. В горах, небось, они как малые дети. Любой контрабандист обидеть может. Да и люди Джантая в тех местах могут появиться. Наш наряд там есть. Задержится на пару суток. А пока иди, отдыхай. С земляком-профессором чайком побалуешься, про Харьков расспросишь.

Когда Головин вернулся к себе, то застал Погребецкого за столом, на котором была расстелена карта Тянь-Шаня. Михаил Тимофеевич что-то вымерял по ней линейкой и циркулем.

— Чай будем пить? — спросил хозяин.

— С удовольствием. Мне сказали, что вы остаетесь у нас.

— Да.

— Тогда у меня к вам будет много вопросов.

— Я тоже хочу кое о чем вас расспросить. Вот за чаем и поговорим.

Скоро чай вскипел. Головин достал из тумбочки стаканы, сахар, хлеб.

— Вот что я хочу спросить, Михаил Тимофеевич… — начал он. — Представляете ли вы себе, куда собираетесь?

— Что вы имеете в виду?

— Горы… Мы — народ пограничный, и то по леднику Иныльчек высоко не поднимаемся. А вы, ученые, горы, небось, впервые видите.

Погребецкий рассмеялся.

— Я, Иван Семенович, горы знаю хорошо. Основная моя профессия — альпинист, горовосходитель. Правда, на такую вершину, как Хан-Тенгри, подниматься еще не приходилось. Но обязательно поднимусь, обязательно.

— И я с вами!

— Нынче вряд ли удастся. Разведаем подступы к «Властелину духов», проведем подготовительную работу.

— Если вы специалист, то зачем откладывать?

— Дело это очень серьезное. Ни один человек еще не поднимался на Хан-Тенгри, хотя пытались это сделать такие специалисты, как Карл Риттер, Рудольф Шлагинтвейн. Попытки делали итальянские альпинисты Чезаре Воризо, Браккероль и Цурбригген. А в 1902 году до подножия Хан-Тенгри дошел мюнхенский географ Готфрид Мерцбахер с геологом и топографом Пфаном и проводниками-тирольцами. Экспедиция чуть не погибла.

— Как вы назвали фамилию этого… из Германии?

— Готфрид Мерцбахер. А что?

— Слышал о нем от старика Набокова.

— Как вы сказали, Набокова? — переспросил в свою очередь Погребецкий. — Интересно…

— Николай Васильевич был проводником многих экспедиций. Он этого Мерцбахера помнит хорошо.

— А он жив?

— Набоков-то? А что ему сделается? Жив и здоров старик. Первостатейный охотник в округе и лучший проводник в горах. Я часто беру его с собой. Смелый человек. Перед бандитами не пасует, в бою ведет себя не хуже молодого.

— Ведь это чудесно, Иван Семенович! Пойдет он проводником с нами?

— Конечно. Старик беспокойный, на месте ему не сидится. Сына своего Мишку тоже приучил к горам. Завтра с утра по холодку и сходим к нему. Я вас познакомлю. Скажите, а почему разные шпионы нашими местами интересуются?

— Разве?

— У нас есть доказательства. Вот в той же экспедиции Мерцбахера зачем были геолог и топограф? Ради спортивного интереса они шли сюда, на чужую землю? Не поверю. Англичане даже просили русского царя Николая отдать им на десять лет район Хан-Тенгри и Мраморной стены. Обещали даже железную дорогу от Арыси в центр Тянь-Шаня провести. Неспроста все это.

— Этих деталей я не знал, хотя перед экспедицией много документов о Хан-Тенгри изучал, десятки книг прочитал. Ознакомился почти со всем, что было написано о Хан-Тенгри. Возможно, что иностранная разведка интересуется этими местами. Важный стратегический пункт на случай войны. Да и богатства в недрах гор колоссальные, только пока не изученные. Мы и начнем их изучать на пользу своей страны.

— Золото?

— Возможно, найдем и золото. И руды разные. И уголь.


IV

Если Хан-Тенгри назван в народе «Властелином духов», то Джантай считал себя властелином долины Кой-Кап, урочища Айджайлау. В долине была его ставка, а в урочище батраки пасли тучные стада.

— Кой-Кап — орлиное гнездо батыров и джигитов, — говорил Джантай, немолодой уже человек, глава большого и богатого рода, принимая в своей богатой юрте гостя из Китая. — И никому не добраться до моих владений, а я, как орел, спущусь с высоты на землю и сделаю то, что задумал.

— Хорошо устроились, Джантай-ага! — польстил хозяину гость. — К вам большевики не доберутся даже тогда, когда откроются перевалы.

— Однажды пришли в Кой-Кап кзыласкеры. Но ни один не ушел отсюда. Мои люди перерезали единственную тропу, ведущую в долину. Бесчисленное множество большевиков погибло под моими пулями. Сотни кзыласкеров взял я в плен. И вот уже пять лет они мои рабы. И так будет всегда, если большевики попытаются затронуть меня.

Джантай явно преувеличивал свои успехи, говоря о бесчисленных убитых и сотнях пленных пограничников. Но с небольшим отрядом советских пограничников, попытавшихся в 1924 году проникнуть в долину Кой-Кап, он действительно расправился со свирепой жестокостью.

А было это так. Командование группы переоценило свои силы, двинулось в долину без охранения и флангового прикрытия. Джантай пропустил пограничников в глубь высокогорной долины, окружил их, а потом навалился со всех сторон всей бандой, по численности во много раз превосходящей пограничников. Как львы сражались пограничники, но вырваться из огневого мешка не смогли.

Этим боем Джантай хвастался, как великой победой над большевиками. За кордоном верили или делали вид, что верят, в могущество главаря большой бандитской шайки. И частенько делали на него ставку.

— Джантай-ага, со мной прибыл большой груз, — начал гость, выслушав хвастливые слова хозяина. — Он предназначен для тебя.

— Что во вьюках, которые вы привезли, почтенный гость?

— Новое оружие и много боеприпасов. Я слышал, что ты испытываешь нужду в винтовках и патронах.

— Правда, у меня мало патронов. И поэтому я не могу спуститься в долину Сары-Джаса, чтобы пополнить свои отары и отомстить большевикам за все, что я от них испытал.

Гость усмехнулся. Он хорошо знал биографию владыки долины Кой-Кап. Джантай был страшным человеком. Свое первое убийство он совершил еще в прошлом веке — сорок лет назад. И укрылся в долине Кой-Кап, чтобы избежать возмездия за преступление. Вначале он выдавал себя за жертву русских. Но это не мешало ему грабить и казахские аулы, расположенные в долинах Иныльчека и Сары-Джаса. Вскоре казахская беднота поняла, что Джантай никакой не герой-страдалец за аллаха, а обыкновенный бандит. В свою неприступную высокогорную долину он угонял из аулов не только скот, но и самых красивых девушек, молодых ребят, из которых делал жестоких бандитов. И стал Джантай ярым врагом и местных жителей, и русских переселенцев. Те и другие не раз обращались к царским властям с просьбой защитить их от набегов банды Джантая. Но власти не принимали никаких мер.

Когда в эти горные края пришла Советская власть, Джантаю было предложено спуститься с гор и поселиться в любом ауле либо основать свой. Ему было обещано прощение.

Джантай спустился с гор и в окружении верных людей приехал в Каракол. Мало кто из знавших бандита верил в его исправление.

— По этому головорезу тюрьма давно скучает! — говорили местные жители и пограничники.

Гуманная Советская власть простила Джантаю все его преступления, считая, что совершил он их по политической несознательности и из слепой ненависти к представителям царского самодержавия, угнетавшего киргизский и казахский народы.

Однако Джантай и не думал отказываться от привычного образа жизни. В пограничном городе он выведал все, что его интересовало, установил связь с нужными людьми. И скрылся ночью по направлению к горам. Перевалы он успел проскочить до осенней непогоды. И они, словно ворота, захлопнулись за ним на много месяцев. Долина Кой-Кап снова стала резиденцией головорезов.

Если с советской стороны в долину с трудом можно было попасть в июле — августе, когда открывались высокогорные перевалы, да и то с огромным трудом, то со стороны Китая проходы в Кой-Кап были открыты круглый год. И сам Джантай изредка наведывался на сопредельную сторону, значительно чаще принимал гостей в своей ставке. У бедняков этой части Синьцзяна были свои счеты с царьком Кой-Капа. Он не раз тревожил своими набегами и их, правда, давно, до революции. Но они ничего не забыли и не собирались прощать Джантая. И может, добрались бы до его головы, но границу охраняли китайские солдаты, покровительствующие бандиту.

Обо всем этом гость был прекрасно осведомлен. Знал он, что Джантай давно и далеко не бескорыстно оказывает услуги английской, японской, немецкой и другим иностранным разведкам. Через их агентов получает оружие, боеприпасы, деньги. От них получает задания, иногда весьма щекотливые, подобно тому, с каким приехал в Кой-Кап гость.

— Что хочет от Джантая мой друг? — спросил бандит.

— Большой разговор, Джантай-ага. И дело важное. К Хан-Тенгри едет экспедиция большевиков. Под видом ученых в ней одни агенты ГПУ. Они хотят разведать проходы в горах, а потом двинуть сюда целую армию с пушками. И тогда конец твоему вольному житью в этой райской долине. Против пушек тебе не устоять.

— Я опять заманю большевиков в Кой-Кап и вырежу всех до единого.

— А если они не пойдут в долину? У них всякие умные приборы, с помощью которых можно издалека определить дорогу и сфотографировать ее через подзорную трубу.

— Не допущу чужеземцев на священную землю отцов. Я отберу лучших джигитов, отправлю их вниз. И они уничтожат агентов московской ЧК еще в долине Сары-Джаса, не допустят их близко к Хан-Тенгри.

— Зачем торопиться? Ты можешь вспугнуть их раньше времени. И тогда они двинут большую силу. Можно сделать хитрее, напасть на московских агентов уже на Хан-Тенгри, живым взять главаря, все снаряжение, карты, оружие, записи. Остальных убить и сбросить в бездонную пропасть. Пусть большевики думают, что пройти через Хан-Тенгри невозможно и что их агенты погибли под снежным обвалом. А потом ты пошлешь верных людей в Нарынкол, Каракол, Сары-Джас. И будут они рассказывать всем, что экспедиция погибла под лавиной снега. Но это потом, а сейчас нужно, чтобы кто-то следил за экспедицией, когда она будет подходить к Нарынколу, покупать лошадей и двигаться дальше. Хорошо бы московским агентам подсунуть проводника. Уж он их заведет туда, куда, как любят говорить русские, Макар телят не гонял. Но чтобы этот человек не вызывал никакого подозрения. Есть кто-нибудь на примете?

Джантай задумался. Конечно, гость прав. Торопиться не нужно. Действовать следует наверняка. Но какую добычу можно взять?

Гость словно разгадал мысли хозяина, сказал:

— Прикидываешь выгоду, Джантай-ага? Не беспокойся. В убытке не будешь. Тебе за голову живого главаря пришельцев и за его документы будет хорошо заплачено. Мы не скупимся. Все имущество их заберешь себе.

— И подзорные трубы?

— Все до последней палатки, Джантай-ага. Есть у тебя человек, которого под каким-нибудь удобным предлогом можно было бы сделать проводником или хотя бы носильщиком экспедиции?

— Есть. Живет внизу, там, — Джантай махнул рукой на запад. — К нему я пошлю своего гонца.

— Вот и хорошо. Я всегда был в тебе уверен. Ты настоящий богатырь.

— А теперь время тоя, дорогой гость.

По сигналу хозяина в юрту внесли огромный таз с вареной бараниной, бутылки с напитками, стаканы, пиалы, баурсаки и другие яства. Вошли приглашенные к хозяйскому столу родственники и близкие друзья Джантая. Начался пир.

А в ночном августовском небе ярко сверкали звезды. Прохладой дышали громоздившиеся друг на друга дикие скалы. Пика Хан-Тенгри в темноте не было видно. Но он чувствовался. Огромный. Неприступный. И таинственно-грозный.


V

В ту ночь не сомкнули глаз земляки — пограничник и ученый. До рассвета проговорили о предстоящей экспедиции, то и дело заглядывая в карту. Уточняли маршрут, а Головин рассказывал все, что знал об особенностях дороги к подножию Хан-Тенгри. А ранним утром пошли к Николаю Васильевичу Набокову. Тот был уже на ногах, что-то мастерил на своем дворе.

— Принимай гостей, Васильич! — крикнул Головин, открывая калитку.

Старик оторвался от дела и бодро зашагал навстречу.

— Здорово, Иван! Не иначе как в горы собрался?

— Угадал. Только не я один, а вот с ученым товарищем. Знакомься. Это мой земляк Михаил Тимофеевич Погребецкий, начальник экспедиции.

— Очень рад, прошу до хаты, — пригласил гостей радушный хозяин, человек с широченной бородой и густыми, мохнатыми бровями, нависшими над не по годам молодыми глазами.

Вошли в дом, сели у длинного деревянного стола на такие же длинные некрашеные скамейки.

— Что, Васильич, пойдешь на Хан-Тенгри? — спросил Головин.

— Чего же не пойти? С удовольствием.

— Так это вы были проводником у Мерцбахера? — поинтересовался Погребецкий.

— У немца-то? Как же, помню! Чуть не погиб тогда вместе с ними у ледника Мушкетова, корова его забодай.

— Почему не поднялись они на пик? — спросил Погребецкий. — Погода испортилась, что ли?

— Нет, погода стояла отменная. Можно было подниматься. Только ладу у немцев не было. Раскричались. Каждый свое кричит, доказывают друг другу. А что — не пойму, не по-нашему лопочут. Мерцбахер свое доказывает, а этот, как его… Пфан — свое. И не слушали друг друга. Им бы сесть рядком да поговорить ладком, а они… Одним словом, ночь провели в палатках, а наутро тронулись в обратный путь не солоно хлебавши.

— Трудный был поход?

— Куда трудней! Куда ни сунься — нет пути. Долго мы кружили по горам. Сначала шли с Баянкольского ущелья. Шли, шли и наткнулись на сплошную отвесную стену из мрамора.

— Правильно. Мерцбахер назвал ее Мраморной стеной.

— Вот-вот. А потом поднимались на разные вершины. И выходило, что зря. Нет с них дороги на «Кровавую гору». Тогда пошли в долину Сары-Джаса. И там клин. Пошли на ледник Мушкетова. И чуть было не погибли. Начался снежный обвал. Мы в него и угодили. Однако немец был настырным. Экспедиция ушла в Китай, но на следующее лето снова вернулась. Теперь немец поднялся выше по леднику Иныльчек.

— Много интересного вы знаете, Николай Васильевич. С вами в экспедиции хорошо будет. А Джантая не испугаетесь? Во Фрунзе и Караколе нам про этого Джантая все уши прожужжали.

— А что Джантай, корова его забодай! Бандит с большой дороги. А мне боевая винтовка зачем дадена? — старик кивнул на стену, где висела подаренная пограничниками русская трехлинейка. — Сунутся — пулю получат. Я и на тигра ходил…

— Вы, Николай Васильевич, давно в здешних краях?

— Давненько. Сюда пришел с воинской командой границу с Китаем прокладывать. Понравились мне здешние места своей охотой. Поселились мы, село обосновали. Охотничьим назвали. Потом в Нарынкол переименовали…

Вдруг со двора послышался крик:

— Начальник! Начальник!

— Это наш Бердикул кричит, я его с депешей посылал, — пояснил Погребецкий.

— А как он попал в экспедицию? — поинтересовался Головин.

— Кажется, в Караколе нанялся. Нам люди нужны.

Бердикул, путая русские и киргизские слова, рассказал, что выполнить поручение ему не удалось. Река разлилась, подмыла телефонные столбы. А где связисты — Бердикул не нашел.

— Что же, придется самому ехать навстречу связистам, — решил Погребецкий. — Возьму с собой Бердикула. И к вечеру вернусь…

Но вернулся Погребецкий лишь через сутки. Ему удалось найти палатку связистов. Пока они соединялись с отрядом, пока там решали вопрос, прошло немало времени. Но зато Михаил Тимофеевич привез телефонограмму из отряда. Начальник заставы прочитал ее вслух Головину и Погребецкому. Она гласила:

«Начальнику фланговой пограничной заставы 14 августа 1929 года. Экспедицию на стык вашей заставы и соседней комендатуры пропустить. Разрешаю фотографировать Хан-Тенгри и окрестности. Обеспечьте всеми возможными способами оперативное обслуживание экспедиции. Для географического изучения участка получите один экземпляр фотоснимка Хан-Тенгри, а также тех местностей нашего участка, которые по дороге будут фотографированы.
Начальник погранотряда Зырянов
Пом. уполномоченного Шахов
Принял и передал нач. связи Енулидзе».

— Что ж, раз начальство дает «добро» да еще приказывает оказывать вам всяческое содействие, значит, у вас важная задача! — сказал начальник заставы. — Но предупреждаю, что сейчас в горах опасно. Перевалы в долину Кой-Кап открыты и не исключена встреча с бандитами Джантая.

— Волков бояться — в лес не ходить.

— Джантай пострашнее любого волка будет. Отъявленный мерзавец! — начальник хлопнул кулаком по столу. — Я к вам прикомандирую для охраны группу пограничников во главе с вашим земляком. Головин! Подбери ребят понадежнее да повыносливее.

— Сколько?

— Человек семь… Нет, столько не могу. Возьмешь пятерых. Из тех, кто знает горы.

— Есть.

Головин зашел в казарму, где отдыхали бойцы, назвал:

— Копылов, Ноговицын, Медведев, Комаров и Маслов! Готовьтесь к выезду на правый фланг. Едем с научной экспедицией.

— А теперь давайте уточним состав экспедиции, — предложил Погребецкому начальник заставы. — Здесь вас трое. Остальные, вы говорите, в Каркаре? Нужно записать всех. Таков порядок на границе. Вас я записал. Дальше?

— Пишите. Шиманский Сергей Гаврилович, научный работник. Николай Трофимович Колода, композитор. Иван Багмут, писатель. Они прикомандированы к нашей экспедиции для сбора и изучения этнографического материала. Дальше. Иван Никифорович Лазиев, кинооператор. Уже бывал в Средней Азии. Журналист Аркадий Редак из газеты «Харьковский пролетарий». Шестым идет Франц Зауберер, профессиональный альпийский проводник, австрийский коммунист, политэмигрант. Переводчица Фатима Таирова, студентка Московского высшего технического училища. Сама вызвалась к нам, пока каникулы. Остальные — местные. Коноводы, носильщики. Проводником берем старика Набокова. Он собирается ехать с сыном Михаилом.

— Знаю старика и молодого. Надежные люди. Никогда не подведут.

— Значит, я сейчас же посылаю Бердикула с запиской к тем, кто ждет нас в Каркаре. Пусть готовятся к выходу по маршруту.

Скоро Бердикул с запиской начальника экспедиции выехал по направлению к Каркаре. По дороге он сделал небольшой крюк, заскочил буквально на минутку в один из горных аулов, перемолвился со своими знакомыми несколькими словами, даже не слезая с лошади, и снова помчался, подгоняя свою косматую лошаденку, неказистую, но проворную.

К выходу было все готово.


VI

Утром двадцатого августа экспедиция тронулась в путь. Скоро приземистые домишки поселка скрылись из виду. Колонна двигалась к стоящей впереди и закрывшей весь горизонт громаде гор, своими пиками во многих местах проткнувших небо. Путь был неблизкий и нелегкий. Об этом предупреждали Головин и Набоков. Да и карта, хоть и не совсем точная, говорила о том, что маршрут потруднее многих, какие уже проделали Погребецкий и его спутники до этого на Кавказе.

Впереди с трофейной винтовкой за плечами ехал Николай Васильевич Набоков, за ним — плотной группой члены экспедиции. Сзади следовал «обоз» — несколько вьючных лошадей, которых вели Бердикул, Нургаджи и Абдукаир. Теперь вся экспедиция была в сборе. Пограничники во главе с Головиным поехали другой дорогой и должны были присоединиться к экспедиции на первом привале в ущелье Саду-Сай. Так решил Головин, чтобы в аулах предгорья не привлекать особого внимания к экспедиции. Красный командир хорошо знал, что «узункулак» — «длинное ухо», аульный телеграф, передающий новости из аула в аул подчас с быстротой малопостижимой.

До зимовки в ущелье Саду-Сай добрались без всяких приключений. Здесь впервые собрались вместе те, кому придется пробираться не только в самое сердце «Небесных гор», но, что вполне возможно, сражаться с бандитами, если они попытаются помешать работе научной экспедиции. И само собой разумеется, пограничники внимательно присматривались к ученым, а те, в свою очередь, к красноармейцам и их командиру. Среди членов экспедиции была одна девушка. Звали ее Фатима.

Совместными усилиями пограничники и ученые разбили палатки. Весело затрещал сушняк в нескольких кострах. Закипела вода в походных котелках, приятно запахло варевом.

Поужинали, когда уже в темном южном небе яркими и красными светлячками вспыхнули звезды. Головин приказал Копылову и Ноговицыну:

— Будете охранять входы в ущелье. Через четыре часа вас сменят Медведев и Комаров. Я и Маслов будем по очереди дежурить в лагере. Смотрите зорче. Помните, что нам доверена охрана научной экспедиции.

Лагерь не засыпал, несмотря на усталость. Оставшиеся у палаток пограничники затянули «По долинам и по взгорьям». Песню подхватили Сергей Шиманский, Иван Лазиев и другие участники экспедиции. В импровизированном хоре особенно выделялся голос переводчицы.

— Я все хочу вас спросить, Михаил Тимофеевич, как к вам попала эта местная девушка? — обратился Головин с вопросом к Погребецкому.

— Фатима? Сама напросилась.

— Она из Фрунзе иди из Каракола?

— Нет, москвичка.

От удивления Иван перестал мешать головешки в костре, вопросительно взглянул на Погребецкого. Тот усмехнулся и ответил:

— Не удивляйтесь, земляк! Мы живем в такое время, когда дочь гор становится инженером, ученым. Я уверен, что Фатиму ожидает большое будущее. Она учится в Москве в Высшем техническом училище. А ее отец, кажется, до сих пор кочует по предгорьям Тянь-Шаня. Фатима прочла в газете о предполагаемой экспедиции и прислала мне в Харьков письмо. Пишет, что мы не сможем обойтись без переводчика. Вот что она еще писала: «Сама я жительница гор Киргизии, хорошо знаю обычаи своего народа и свои горы. Не подумайте, что если я женщина, то испугаюсь трудностей». Мы ввели Фатиму Таирову в состав нашей группы и надеюсь, что жалеть не придется.

В полночь Головин пошел проверить посты. Едва он отошел от костров экспедиции, как густая тьма окружила его со всех сторон. Двигаться по ущелью приходилось почти на ощупь. Где-то журчала речка. С гор веяло прохладой. Иван Семенович двигался осторожно, но стоявший на своем посту Копылов услышал шаги, окликнул:

— Стой! Кто идет?

Головин назвался и подошел вплотную к часовому.

— Тихо? — спросил он Копы лова.

— Тихо, товарищ командир.

Спокойно было и у Ноговицына, охранявшего вход в ущелье и дорогу, по которой экспедиция пришла в Саду-Сай.

В час ночи часовые сменились. Да и лагерь наконец угомонился. Когда Головин проходил мимо палатки Погребецкого, Михаил Тимофеевич его окликнул:

— Иван Семенович, не спите? Давайте по карте уточним дальнейший маршрут.

Головин достал свою потрепанную на сгибах карту, присел у тусклого фонаря.

— Будем завтра двигаться к перевалу Тюз, — говорил он Погребецкому.

— Мы перейдем Сары-Джас и будем идти по левому берегу этой реки. Хан-Тенгри будет от нас на юго-западе. Дорога пойдет по сыртам. Спустимся по реке Тюз, левому притоку Сары-Джаса. Высота перевала — четыре тысячи над уровнем моря.

— Здесь, наверное, люди уже не живут? — спросил Погребецкий.

— Редко, но встречаются аулы. Чаще попадаются кочевья.

— На такой высоте?

— Народ к горам привычен. Джантай своей резиденцией сделал высокогорную долину еще выше.

— Да, здесь все грандиозно и необыкновенно.

Кругом было темно и тихо. Только на дне ущелья шумел поток.


VII

На рассвете экспедиция тронулась дальше. Двигались все время в гору, но особых трудностей это не вызывало. Дорога по сыртам была травянистой, сравнительно ровной, а гряды — пологими. Вершина Хан-Тенгри почти все время была хорошо видна, но казалось, что пик совершенно не приближается, хотя уже пройдено немало километров.

Труднее стало идти по руслу бурного Тюза. Но и здесь пока особых препятствий не встречалось.

— Словно на Ай-Петри поднимаемся! — шутил Аркадий Редак. — И в газету ничего интересного, захватывающего не напишешь.

Перед вечером путешественники увидели кочевников, устанавливающих юрты. Убедившись, что с этой стороны нет никакой опасности, получив приглашение приходить в гости, Головин с пограничниками вернулся в экспедицию, рассказал обо всем Погребецкому.

— Что ж, сходите в гости, Иван Семенович! — ответил начальник экспедиции. — Сейчас пора и на ночевку. Люди устали, да и лошади едва двигаются. Всем отдых нужен.

— Разрешите и мне! — попросилась Фатима. — Может быть, кого из знакомых или родственников встречу. Да и вообще своим землякам о Москве расскажу. Им будет интересно. Ведь в такую даль красные юрты не приезжают, а о радио никто и понятия не имеет.

— И мне бы побывать у настоящих кочевников! — загорелся кинооператор Лазиев. — Можно снять уникальные кадры, которые войдут в историю.

Погребецкий отпустил обоих, а сам с оставшимися занялся разбором и систематизацией материалов, уже полученных экспедицией. Нужно было все занести в путевой дневник, который послужит основой для отчета Всеукраинской ассоциации востоковедения и для будущей книги, которую обязательно нужно написать.

За этим занятием начальника экспедиции и застала ночь.

Где-то в стороне паслись лошади экспедиции под присмотром Бердикула, Трушенко и других рабочих.

Закончив записи, Погребецкий прилег и скоро задремал.

Вдруг сквозь сон он услышал какой-то страшный грохот. И только окончательно проснувшись, понял, что это беспорядочная, все учащающаяся стрельба. Михаил Тимофеевич вскочил, быстро оделся и вышел из палатки. На ногах были уже все сотрудники. Первыми попались на глаза Редак и второй кинооператор Шевченко.

— В чем дело? — спросил он их.

Но те и сами были в полном неведении. Прибежал коновод Трушенко и сообщил взволнованно:

— Басмачи! Напали на наших лошадей и угнали их. Я стал стрелять, но они открыли по мне такой огонь, что я еле спасся.

— А кто сейчас стреляет?

— Не знаю.

— Где красноармейцы? Не возвращались?

— Нет.

Стрельба усилилась. Над головами тонко просвистело несколько пуль.

— Что будем делать, начальник? — тревожно спросил Трушенко.

— Надо в аул, к пограничникам, — решил Погребецкий. — Где Бердикул?

— Наверное, уже убежал, — ответили из темноты.

Пригнувшись, все бросились в сторону аула. Но, увидев на фоне неба контуры нескольких всадников, залегли. Неизвестно откуда появился Бердикул. Да было в эту минуту и не до расспросов.

Всадники приближались. Бердикул вдруг поднялся и громко крикнул по-своему:

— Я Бердикул! Здесь начальник.

Первый всадник резко осадил коня. Погребецкий узнал Головина.

— А, Иван Семенович! В чем дело?

— Чуть было вас за банду не принял, земляк. Некогда сейчас. Банду преследуем. Фатима все расскажет. На всякий случай будьте осторожны.

Пограничники ускакали в темноту. А Фатиму обступили участники экспедиции и внимательно слушали ее рассказ.

— Побыла я в одной юрте, рассказала о Москве, обо всем, что интересовало моих земляков. Потом поехала в другую юрту, подальше. За ночь нужно всех объехать, а то обидятся. Тут я чуть не попала к бандитам, которые хотели окружить аул, где были пограничники. Побежала к Головину, чтобы предупредить его об опасности. Но красноармейцы уже были на конях и спешили скорей выехать из аула, чтобы дать банде бой и не допустить ее до лагеря экспедиции. Завязалась перестрелка. Чуть было пограничники Бердикула не убили. Почему-то он оказался в той стороне, откуда двигалась банда. Хорошо, что он свой голос подал…

— Где же ты был, Бердикул? — спросил Погребецкий. — Заблудился, что ли?

— За лошадьми ехал. Думал, что их по ошибке люди из аула забрали.

— И чуть не погиб?

— Ничего, начальник. Все хорошо.

Где-то далеко снова вспыхнула стрельба. Видимо, пограничники настигли банду и вступили с ней в бой. Но скоро выстрелы прекратились. И пограничники во главе со своим командиром возвратились в лагерь. С собой они вели лошадей экспедиции.

— Отбили у банды, — рассказывал потом Головин. — Но бандиты все же успели скрыться в горах. Преследовать их ночью вряд ли целесообразно. Да и нельзя нам далеко отрываться от вас, Михаил Тимофеевич. Теперь будем действовать как на военном положении. Вошли в зону действия Джантая. Будем выставлять охранение и прикрытия.

— А много было бандитов?

— Человек тридцать-сорок.

— Джантай?

— Трудно сказать. Здесь и простые скотокрады попадаются. Может быть, они, а может быть, разведка Джантая.

Наступило утро. Погребецкий решил, несмотря на тревожную бессонную ночь, двигаться дальше.

На перевале лежал глубокий снег. Прежде чем двигаться, нужно было пробивать в нем настоящий туннель. Перед перевалом остановились.

Первым ступил на снежную целину Головин. За ним — Набоков и Трушенко. Дальше — еще двое бойцов. Потом — экспедиция. Три красноармейца замыкали группу, готовые в случае необходимости прикрыть ее огнем.

Каждый шаг давался ценой огромного напряжения сил. Коням было тяжело преодолевать крутизну по снегу. Лошадь Трушенко несколько раз спотыкалась и вместе с всадником падала на снег. Коней подтягивали поодиночке. Снег был такой белизны, что смотреть на него было невозможно. Мало помогали и защитные очки. Глаза лошадей завешивали конским волосом.

К полудню экспедиция достигла перевала Тюз. Отсюда открылась величественная панорама сердца «Небесных гор» — скопище гигантских скал с нависшими над ними зубцами ледников.


VIII

— Джантай-ага! Незваные пришельцы перешли перевал Тюз и сейчас движутся долиной Иныльчека.

— Почему вы не отвлекли кзыласкеров в сторону от дороги, по которой идут пришельцы? — грозно нахмурив брови, густые и лохматые, спросил хозяин долины Кой-Кап у только что прибывшего в его ставку гонца. — Я же вам приказал напасть на лагерь пришельцев, забрать у них коней, пострелять для острастки и отступить в горы. Тогда бы Головин увлекся преследованием, а пришельцев мы бы взяли без единого выстрела.

— Красный командир отбил своих лошадей и не стал дальше преследовать нас.

— Вы не джигиты, а дохлые ишаки! — главарь банды грязно выругался. — Вам только с длинноволосыми женщинами воевать. В долину Иныльчека я пошлю своего племянника. Он сумеет отвлечь пограничников, а я тем временем ударю по пришельцам.

…Преодолев тысячи больших и малых препятствий, обходя непроходимые места, экспедиция достигла цели. Отсюда можно было двигаться на вершину «Властелина духов». Но только без лошадей. Хоть в задачу экспедиции и не входило восхождение, однако Михаил Тимофеевич решил посоветоваться со своими спутниками и Головиным. Он сказал:

— Мы достигли такой точки, где не была еще ни одна экспедиция. Можем завершить работу и двигаться обратно. Но я предлагаю продолжить исследование дальше, подняться по леднику Иныльчек выше. Мы благодаря Николаю Васильевичу Набокову нашли дорогу к вершине. И пусть мы не дойдем до нее, но для успеха будущих экспедиций нужно сделать все, что в наших силах. Оставим здесь лошадей и часть груза. Думаю, что пограничникам целесообразно тоже остаться на этой базе. Если банда вздумает еще раз напасть на нас, то она не минует этого места. Других дорог нет. Мы убедились в этом сами. Как ваше мнение, Иван Семенович?

— Согласен с вами, Михаил Тимофеевич. Хотелось бы и нам подняться повыше. Но с точки зрения военной это нецелесообразно. Мы здесь займем оборону и в случае нападения известим вас. Работайте спокойно.

На базе остались пограничники, старик Набоков, повредивший на последнем переходе ногу, кинооператоры и носильщики. Погребецкий взял с собой Зауберера, Заричника, Шиманского, Коляду, Багмута и Редака. Фатиму, несмотря на ее настойчивые просьбы, тоже оставили в лагере, объяснив, что без альпинистских навыков и специального снаряжения двигаться вверх по леднику нельзя. Хотел было отправиться с группой Погребецкого и Бердикул. Но тут категорически сказал «нет» командир пограничной группы.

— Пользы он вам, Михаил Тимофеевич, не принесет никакой, а здесь каждый человек нужен, если в бой вступить придется.

— Да, я согласен. Пусть остается.

Смельчаки ушли вверх по леднику, захватив самое необходимое.

Головин решил принять все меры предосторожности. В первую очередь лагерь нужно было превратить в хорошо укрепленный очаг сопротивления. Местность позволяла сделать это. Пограничники оборудовали укрытия, ячейки для стрельбы, нашли на случай боя безопасное место для лошадей. Всю ночь на постах сменялись часовые. Но было тихо. Настоящее ледяное безмолвие.

Наступило утро 28 августа.

Головин никогда еще не был так близко к вершине Хан-Тенгри. Впервые видел, как лучи восходящего солнца в красно-кровавый цвет окрасили грозную пирамиду «Властелина духов». Зрелище было потрясающим. Но природа природой, а служба службой… Не в правилах Головина было сидеть в неведении за своим укрытием и ожидать нападения. Он вызвал Копылова и Ноговицына и приказал им:

— Седлайте лошадей и спускайтесь километров на пять ниже по руслу Иныльчека. Разведайте подступы к нашей базе. Может быть, нападете на следы Джантая. В бой не вступайте, если себя не обнаружите. Понаблюдайте за действиями банды и возвращайтесь немедленно.

— Начальник, пошли и меня с ними! — попросил Бердикул.

— Нет, ты останешься здесь! — сказал как отрубил Головин.

Еще в столкновении с бандой перед Тюзом поведение этого носильщика показалось командиру пограничников подозрительным. Перед боем он внезапно исчез, а потом появился с той стороны, куда уходила банда. Может быть, действительно лошадей экспедиции искал. А может быть, и другое. Во всяком случае после этого Головин не спускал с Бердикула глаз, но старался не выдавать своих подозрений. На границе бывало не раз, что бандиты под видом местных жителей засылали не только в аулы, но и на пограничные заставы своих людей. Им доверялись, и потом дорого приходилось расплачиваться за это.

Ноговицын и Копылов уехали выполнять боевую задачу, а Головин определил каждому бойцу своего гарнизона сектор обстрела, проверил, хорошо ли замаскированы и укреплены огневые позиции. Даже старику проводнику была указана позиция. На Николая Васильевича Головин надеялся не меньше, чем на своих бойцов. Старик не раз показывал себя в боях. Вел огонь он метко, расчетливо, никогда не теряя хладнокровия. Как поведут себя в бою оставшиеся на базе члены экспедиции и носильщики — неизвестно. Да и какой с них спрос? Люди сугубо штатские, необстрелянные.

Звук, напоминающий выстрел, донесся с той стороны, куда ускакали пограничники. Головин прислушался: сомнений не оставалось — Копылов и Ноговицын вступили в соприкосновение с бандой. И Головин приказал занять оборону. Запыхавшись, прибежал наблюдатель Маслов.

— Вижу около полусотни вооруженных всадников! — доложил он. — Движутся по направлению нашей стоянки.

Головин схватил бинокль и рывком поднес его к глазам. И вот какая картина открылась перед ним. Рассыпавшись лавой по долине Иныльчека, большая группа всадников преследовала двух пограничников. Причем Ноговицын на рысях вел на поводу коня своего товарища, а Копылов, сидя спиной к голове лошади, беспрерывно стрелял по наступающей конной лаве.

— Только бы успели! — подумал вслух Головин о Копылове и Ноговицыне и вытащил свой маузер, снял его с предохранителя.

Пограничники успели добраться до лагеря. Быстро спешились и присоединились к товарищам.

Лава была уже в нескольких сотнях метров.

— Огонь! — скомандовал Головин и, прицелившись, нажал на спусковой крючок маузера.

Залп получился нестройным, но бандитов остановили. Они тоже спешились и залегли за укрытия. На какое-то время стрельба с обеих сторон прекратилась. Один из бандитов крикнул:

— Сдавайся, Головин! Мы знаем, что вас только шестеро. Нас в десять раз больше. Не сдадитесь — умрете.

На бандитский ультиматум пограничники ответили более дружным залпом. Бандиты пошли в атаку. Снова закипел бой… Ясно, что бандиты хорошо осведомлены о боевых возможностях пограничников, раз точно знают, сколько их. Но это узнать можно было и хорошо замаскированному на одной из скал наблюдателю. Фамилию же командира банде мог сообщить тот, кто видел проезжавших через какой-либо аул пограничников. Или Бердикул? Но раздумывать над этим, сопоставлять факты было некогда.

Красноармеец Медведев прикрывал своим огнем фланг обороны. Он должен был помешать банде обойти лагерь и выйти на тропу, по которой ушел Погребецкий. И вдруг Медведев прекратил стрельбу. Головин решил выяснить, что случилось, и бросился к огневой точке Медведева. Второпях Иван Семенович выпустил из виду одну лощину на своем пути. А именно в ней притаился один из бандитов. Когда Головин был метрах в десяти, бандит выскочил из-за своего укрытия и почти в упор выстрелил. К счастью, пуля прошла мимо, но Головин упал и притворился мертвым. Осмелевший головорез подошел вплотную. Был он одет в новенькое, с иголочки, английское обмундирование, держал в руках английскую винтовку. Какой марки пистолет был заткнут за его пояс, Головин рассматривать не стал. Он в упор выстрелил в бандита. Тот упал с громким криком. И затих.

Бандиты отступили. Но не далеко. Им потребовалась передышка. Выяснил Головин, что Медведев был цел и невредим.

— Почему не стрелял? — спросил командир.

— Берег патроны. Чего их зря жечь, если в моем секторе бандиты не появились?

— Молодец, Медведев!

Наступила ночь. Бандиты осадили лагерь, но в атаку не шли. Пограничники были в затруднительном положении. Боеприпасов оставалось мало, а помощь с заставы могла прийти суток через десять. Да и откуда там могли знать, что Иван Головин ведет бой у самого подножия Хан-Тенгри? Гонца послать тоже нет смысла. Он не прорвется сквозь вражеское кольцо. Задачу нужно было выполнить, рассчитывая только на свои силы. Главное — не пропустить банду в район работы ядра экспедиции.

Ночью по приказу Головина бойцы изготовили чучела, надели на них свои фуражки и выставили, чтобы на них хотя бы первое время боя был сосредоточен огонь. А что бандиты будут наступать — Головин не сомневался.

Перед рассветом попытался скрыться из лагеря Бердикул. Но его недаром «опекал» командир пограничников. Выдав себя с головой этой попыткой, Бердикул не стал долго запираться. Он сообщил, что в экспедицию направился по приказу Джантая с заданием сообщать о каждом ее шаге. Последнее донесение он передал, когда бандиты напали на экспедицию в районе перевала Тюз. О планах Джантая он ничего не знал. Зато сообщил, что убитый Головиным бандит — не кто иной, как племянник самого владыки Кой-Капа.

Шпиона связали и отправили на место стоянки лошадей, наказав коноводу не спускать с него глаз.

На рассвете наблюдатель доложил о том, что по долине Иныльчека движется уже около ста вооруженных бандитов. Снова вспыхнул бой. Но и сотни головорезов не могли сломить советских бойцов. Они хорошо укрепились, вели меткий огонь только по видимым целям. А бандиты сначала сосредоточили стрельбу по чучелам. И только потом поняли, как обманули их пограничники.

Бой длился целый день. К вечеру у пограничников осталось по восемь патронов на винтовку. Зато подступы к лагерю были устланы трупами бандитов.

Что делать? Можно было пойти на прорыв кольца. Но такая мысль не приходила даже в голову. Пограничники отвечали за жизнь и успех работы экспедиции, за сохранность собранных ею научных материалов. Но в то же время без боеприпасов трудно выдержать еще один штурм. Джантай может послать еще сто, двести, триста своих головорезов. Пока людей у него в Кой-Капе достаточно для этого. Если прорываться, то только вместе с экспедицией. И Головин пишет донесение Погребецкому:

«28 августа на нас напала банда Джантая в составе пятидесяти человек. Банда была отбита. На другой день она повторила нападение, но тоже была отбита. Предполагаю, что в самом недалеком будущем повторится нападение более крупными силами. Жду скорейшего вашего возвращения».

С донесением был послан один из коноводов. Пограничника Головин послать не мог. В любое время можно было ждать нового нападения.

Гонец добрался до места работы экспедиции, рассказал о банде и о двухдневном бое. Работа была уже закончена. И после недолгих сборов Погребецкий и его люди стали спускаться к своему лагерю. Там было тихо. Банда пока не проявляла активности.

Но теперь активизировались пограничники. Нужно было внезапной атакой отбросить банду с пути в долину Сары-Джас проставляя огневые заслоны, быстро спускаться вниз. Сейчас главное — сохранить членов экспедиции и собранные ими с таким трудом материалы, которые ждет советская наука.

И Головин повел своих бойцов в атаку. Не ожидавшие нападения бандиты растерялись, открыли огонь только тогда, когда ядро колонны прошло опасный перевал. Сунулись было бандиты преследовать, но их остановил меткий залп. Огонь вели не только пограничники, но и члены экспедиции.

* * *

Гость уехал из ставки Джантая, разгневанный до последней степени. Задание своего шефа он не выполнил. Экспедиция Погребецкого благополучно спустилась в долину Сары-Джас. Шесть советских пограничников помешали осуществить хорошо продуманный план английской разведки. Но обо всем этом Головин узнал позднее.



ЭТО БЫЛО ПОД ТАЛДЫ-КУРГАНОМ


I

В одиннадцать ночи в гарнизоне наконец прозвучал отбой. Затихли казармы, опустел плац. Только в окне оперативного дежурного да в карауле комендантского взвода тускло светились огни.

По дубовой аллее, ведущей от штаба к воротам, шли два человека. Шли не торопясь, словно на прогулку. Разговор тоже был неторопливым, отвлеченным.

— Весна, Антон… Скоро деревья листву распустят. И будет наш городок весь в зелени, словно в парке. Люблю весну.

— Чего это тебя, Иван, на лирику потянуло? Небось стихи начнешь сочинять? Представляю: Надсон в буденовке!

— А что? Стихи — хорошее дело. Однако их труднее писать, чем шашкой размахивать. Поэтов на земле мало: раз, два — и обчелся. А нашего брата, солдата, — эвон сколько! Грубые мы люди, неотесанные. Ты вот про какого-то Надсона говоришь. А я о нем и понятия никакого не имею. Кто он? Небось, англичанин?

— Нет, русский.

Стоящий у ворот часовой окликнул:

— Стой, кто идет?

— Свои! — ответил один из спутников.

Часовой узнал командира учебного взвода Ивана Головина и политрука Антона Онопко, закадычных друзей, приехавших в отряд с соседних застав, чтобы обучать молодое пополнение. Сам часовой, паренек с Урала, обучался в этом взводе. И сегодня на посту в гарнизоне стоял, видимо, последний раз: со дня на день ждал отправки на заставу.

— Тимофеев? — спросил Головин часового.

— Я, товарищ командир.

— Значит, на заставу?

— Да. Говорят, скоро отправка. Наше отделение — на одну заставу.

— Ну, Тимофеев, неси службу, как положено пограничнику.

— Попрощаться-то придете, товарищ взводный?

— Конечно. Пошли, Антон!

Командиры миновали проходную и оказались на темной улице.

— Хорошие ребята на заставы уходят. С такими можно границу охранять. Уральцы, сибиряки. Кремень люди. Почти все комсомольцы.

— Да, комиссар, на них можно положиться. С такими ребятами я под Барахудзиром с бандой дрался. Орлы ребята. А ведь впервые под пулями были.

— Вот мы и дома! Хорошо, что квартиру нам дали недалеко от отряда. А то бы приходилось каждую ночь грязь месить. Зайдем ко мне, чайку нам Валя согреет.

— Нет, Антон, — отказался Головин. — Ночь глухая. И Вале покой нужен. Небось сынишка ее совсем замучил. А тут я еще.

— Феликс действительно горласт. Мне по ночам часто приходится с ним возиться.

Друзья зашли в дом и, распрощавшись в коридоре, разошлись по своим комнатам. Головин не стал зажигать лампу. Скинул сапоги, стянул гимнастерку и все это аккуратно, по старой армейской привычке уложил на стул. Лег, но сон долго не приходил. О многом думалось Ивану. О том, что уж больно беспокойна пограничная служба. И трудна.

…За четверть часа до подъема Головин и Онопко были уже в штабе, узнали у оперативного дежурного, что ночь на участке прошла спокойно, если не считать нескольких мелких стычек с бандами в отрогах Джунгарского Алатау.

Подъем прошел как всегда. Учебный дивизион выстроился на плацу. Командиры приняли рапорты и приказали отделенным готовить людей к отправке на заставы. И уже после завтрака несколько групп красноармейцев отправилось к границе.

В штабе встретил Головин отделкома Павла Слесарева, черноволосого, кряжистого уральца, своего прошлогоднего питомца школы младших командиров, где Иван тоже был весь период обучения взводным, а Онопко — политруком.

— Зачем прибыл? — спросил Слесарев.

— За пополнением, — ответил тот. — Приказано новобранцев на заставу сопровождать.

— Что ж, забирай. Хороших ребят тебе выделили. Много земляков. А как у тебя служба идет?

— Нормально служу. Застава в горах. Кругом яблоневые сады. В горах озера.

— Кто там против вашего участка действует?

— Квитко. Из анненковцев. Хитрая бестия! Никак не можем поймать мерзавца.

— А начальник-то кто?

— Зайчук. Кондрат Николаевич.

— Знаю. Вместе в кавалерийской школе имени Буденного учились. Боевой командир. После школы его в дивизион ОГПУ направили, а меня на заставу. Кстати, в кавдивизионе под началом Зайчука наш комиссар Онопко службу проходил. Передавай большой привет Кондрату! Сам-то ты в боях бывал?

— Как же без этого! Чуть не каждый день стычки.

После полудня Головин и Онопко провожали на заставу тринадцать своих питомцев. Хоть не мастер говорить Иван Семенович, но все же короткую напутственную речь пришлось держать. Онопко настоял. Говорил взводный:

— Служить вам придется на заставе, которой мой однокашник по кавшколе Зайчук командует. Боевой командир, всю гражданскую прошел, махновцев мы вместе с ним били. Строг, поблажек от него не ждите, но справедлив. Положение на участке заставы серьезное. Не бахчи охранять идете, а государственную границу. Не посрамите взвода, своих командиров. Буду на вашем участке — поговорим. А может, в бою свидеться доведется. Прощайте пока!

Головин и Онопко стояли на высоком штабном крыльце и провожали взглядом своих бойцов, словно орлят, покинувших родное гнездо. Дали ли они, их командиры и воспитатели, крылья птенцам? Это покажет первая же схватка на том участке, куда увел новобранцев отделенный командир Павел Слесарев. Глядя, как последний боец скрылся за воротами, Головин сказал Антону:

— Ты, комиссар, уверен в них?

— Уверен, командир.

— И я уверен. Хорошая штука — уверенность.


II

Двор сельского кооператива с утра и до позднего вечера кишмя кишел. Кого тут только не было! Крестьяне из окрестных сел и аулов приезжали в Кзыл-Агач за спичками и солью, за мануфактурой и керосином. Конец марта. Из недавно организованных колхозов прибыли подводы за семенным зерном, что было свезено сюда и сложено в нескольких амбарах. Семенное зерно распределял по наряду районного исполкома его секретарь Адильбеков, расположившийся с толстым потрескавшимся портфелем за пустым ящиком на широком дворе, окруженном со всех сторон добротными постройками прочной саманной кладки. Крепкие ворота широко распахнуты. Подводам во дворе было тесно. И на залитой весенней грязью площади перед кооперацией было многолюдно, словно на ярмарке. К середине дня у коновязей негде было приткнуться — так густо стояли лошади.

Но не только торговыми делами занимались люди у складов и в конторе. Районный уполномоченный по подписке на газеты вертелся тут же. Из любого села и аула Биен-Аксуского района можно было встретить здесь человека и расспросить, как у них там с подпиской. Уполномоченный по натуре своей был трусоват и боялся далеко отъезжать от Кзыл-Агача. Время неспокойное. Через границу то и дело рвутся банды.

Собрались во дворе и допризывники из окрестных сел. Только что в Талды-Кургане закончились учебные сборы. Человек пятьдесят допризывников должны были переночевать в кооперативе, чтобы с рассветом отправиться дальше: в Абакумовку, Черкасское, Петропавловку, Сарканд и другие села.

Кооперативный двор стоял на отшибе, невдалеке от дороги и моста через маленькую степную речушку.

Далеко за полдень по дороге прогромыхало несколько подвод. Они свернули к кооперативу. С передней телеги соскочил чернобровый пограничник со знаками различия отделенного командира — тремя треугольниками на зеленых петлицах. Он подал команду — и опустели вмиг другие подводы. Молодые бойцы в новенькой красноармейской форме и островерхих буденовках выстроились перед своим командиром.

— Здесь будет привал на ночь, — говорил отделенный. — Сейчас я разведаю обстановку. Никуда не расходиться, быть возле подвод.

Он вошел во двор, поискал глазами дверь, за которой можно было бы разыскать начальство. Но никаких табличек на дверях не было. Пришлось расспрашивать. Нашел счетовода Фейсенко, представился:

— Отделком Слесарев. С командой следую по своему маршруту. Решил здесь заночевать. Да и подводы надо. Из Талды-Кургана подводчики только до вашего села везут.

— Что ж, хорошим гостям мы всегда рады. Загоняйте подводы во двор, распрягайте лошадей. Завтра сельсовет вам подводы выделит. Как на дороге? Спокойно?

— Спокойно. Прибыли без происшествий. А у вас?

— О банде какого-то Кивлева слухи ходят. Будто собрал он несколько тысяч бандитов и движется на Талды-Курган. У вас, пограничников, ничего неизвестно?

— На этот счет никаких данных не поступало.

Через полчаса, когда во дворе стало просторнее, Слесарев приказал загнать туда подводы, распрячь лошадей и задать им корм. Разбрызгивая грязь, перемешанную со снегом, подводы въехали во двор.

Впервые своих нынешних подчиненных Слесарев увидел в отряде. Они стояли в строю на плацу и на первый взгляд ничем не отличались друг от друга: в одинаковых островерхих буденовках и серых солдатских шинелях с зелеными пограничными петлицами. Он вызывал по списку, полученному в штабе.

— Лощинский.

— Я! — донесся голос из строя.

— Пять шагов вперед.

Высокий боец, четко печатая шаг, вышел из строя.

— Мокрослоев!

Из строя вышел белокурый кряжистый парень, косая сажень в плечах. Но не было у него настоящей солдатской выправки, как у Лощинского. Ремень не заправлен как положено под хлястик, а надет поверх него. Не по форме сидела и буденовка. Это уже непорядок. Слесарев считал, что дисциплина начинается с внешнего вида бойца. Неряшливый человек не может быть хорошим красноармейцем. На заставе этим Мокрослоевым придется заняться…

— Тимофеев! Игнатьев! Полетаев! Зубов! Поскребышев!

Так по очереди Слесарев вызвал тринадцать человек. В штабе оформили необходимые документы. Молодым пограничникам выдали оружие и боеприпасы. Командир взвода Головин и политрук Онопко, провожая команду, предостерегали:

— Будь осторожен, Слесарев. Возможна встреча с какой-нибудь бандой. В районе твоего движения неспокойно. Кулачье и баи зашевелились. Опять листовки «черной» армии обнаружены. Во всяком случае с наступлением темноты делай привал в надежном месте. Ни в коем случае не дроби команду по отдельным домам. Вместе держитесь!

— Есть! — отчеканил отделком.

— Ну, ни пуха ни пера тебе.

Чему научились новички за то короткое время, которое после призыва провели в отряде? Конечно, всех премудростей пограничной жизни они еще не знали. Настоящей школой для них должна стать застава. Но за пару месяцев они научились стрелять из винтовки, владеть клинком. Умели быстро седлать коней. Конечно, до заправских кавалеристов им, во всяком случае большинству из них, было еще далеко. По словам их взводного Головина и политрука Онопко, кое-кто уже неплохо показал себя в боях с бандитами, в которых участвовали бойцы учебного подразделения. Однако бой в составе большого подразделения — одно дело, а схватка, когда ты один, от силы вдвоем, а противника — целая банда, — уже другое дело. Вроде все тринадцать — один к одному. Но по-разному будут вести они себя в бою. Один отличится лихостью, а другой, возможно, в первой стычке растеряется, покажет спину врагу. Что ж поделаешь, и такое на границе случается иногда с новичками. Смелость не всякому дается с рождения. Вспомнилось Павлу, как год назад ему впервые пришлось участвовать в серьезной схватке против банды волостного управителя Агжибекова. Тогда на помощь пограничникам заставы отряд послал учебный дивизион. В него и попал Слесарев. Взвод попал в серьезный переплет. Слесареву даже показалось, что бандиты их окружили. И он растерялся, заметался на своем коне по ущелью. Ну и досталось ему тогда от взводного! Крепко отчитал Головин Павла. Но не только отругал командир курсанта, но и подсказал, как вести в бою, приказал не отрываться от командира. Посмотрел Слесарев, как отчаянно рубится с бандитами Головин, как в самое пекло лезет. В том бою понял он, что командир должен быть самым храбрым. У такого командира даже трусливый по натуре боец может проявить мужество.

И Павел старался быть именно таким командиром.

Перед вечером в кооператив прибежал местный житель и сообщил, что в горах близ села собирается банда. Это известие встревожило секретаря райисполкома Адильбекова и счетовода кооператива Фейсенко.

— Что будем делать, пограничник? — спросил Слесарева Фейсенко. — Двадцать тысяч пудов семенного зерна у нас на складах. Если бандиты захватят его, посевная сорвется по всему району. С нас потом голову снимут за это. Ведь зерно государственное — семенная ссуда райколхозсоюзу.

— Будем действовать в соответствии с обстановкой, — ответил Слесарев. — Возможно, кто-то с целью распространяет слухи о банде. Но если они появятся — сумеем дать отпор. Я приму пока необходимые меры.

Слесарев с наступлением темноты выставил у ворот кооператива наружный пост, сказал, в каком порядке и через какие промежутки времени бойцы должны будут сменять друг друга. Убедившись, что свою задачу пограничники поняли, он разрешил готовить ужин и отдыхать.


III

Возвращаясь из-за кордонной Кульджи в одно из сел пограничного предгорья, Кивлев вспомнил разговор с Толстоуховым, колчаковским полковником в прошлом, а в настоящем — главарем одной из частей так называемой «черной» армии, по милости синьцзянских властей сформированной из остатков анненковских банд в Кульдже, Суйдуне и других местах близ советско-китайской границы.

— Час настал! — высокопарно начал свою речь атаман. — Советы, организуя колхозы, окончательно потеряют поддержку как среди семиреченского казачества, так и среди инородцев. Стоит только бросить клич, как поднимутся против большевиков стар и млад. И мы захватим Верный. Пойдем на Ташкент. К нам примкнут люди эмира бухарского. И не будет в Средней Азии такой силы, которая способна нам противостоять. Мы начнем, а потом нас поддержат мужики по всей России. Колхозы им всем поперек горла встали. Всероссийская крестьянская партия поведет за собой народ. И мы, а не большевики, будем заправлять делами в Кремле!

— У нас в Семиречье казачки готовы взяться за оружие, — подтвердил Кивлев.

— Сколько у тебя активных сабель? — спросил Толстоухов.

— Сотни три.

— Не много. Талды-Курган с ними не возьмешь.

— Подними казачков Талды-Кургана. К тебе присоединятся и казахи. Нужно захватить все пункты, где большевики сосредоточили семенное зерно. Надо сорвать посевную кампанию.

— А дальше?

— Дальше события будут развиваться по плану. Верный мы захватим изнутри. Большевики готовятся отмечать свой красный праздник — Первое мая. Накануне мы введем в город, разумеется, тайком несколько батальонов верных людей. Под видом ликующей толпы они выйдут на улицы и площади, блокируют красноармейский гарнизон. И Верный окажется в наших руках. Надеюсь, что ты со своими семиреченскими станичниками не подведешь, захватишь Талды-Курган и разгонишь эти проклятые коммуны.

— Будет исполнено, господин полковник!

— С богом, Кивлев!

И теперь Кивлев спешил на место, чтобы поднять людей, сосредоточить их в нужных местах и вооружить.

Границу он перешел благополучно по тропе, контролируемой Мергебаем, главарем одной из националистических банд. Тот всегда в таких случаях давал хорошего проводника. Они пересекли рубеж в районе озера Казан-Куль и двинулись проселочными дорогами с гор в долину. В одном из хуторов Кивлев отпустил проводника, а сам заехал во двор богатого двора под железной крышей, где его ждали надежные люди. Им он пересказал свой разговор с Толстоуховым. Но если за кордоном в разговоре с колчаковским полковником Кивлев вел себя как подчиненный и преданный человек, то здесь он был уже начальником. Казаки из самых зажиточных слушали и поддакивали ему с подобострастием. Здесь Кивлев был хозяином. Семиреченское кулачество, поддерживающее «программу» крестьянской «партии», на него делало сейчас свою ставку.

— Выжидать не будем, станичники! — говорил Кивлев. — Наше выступление послужит сигналом, прогремит набатом на все Семиречье, а может быть, и на всю матушку-Россию. Скачите по аулам, поднимайте людей.

Гонцы ускакали в Абакумовку, Покатиловку, Капал, Кзыл-Агач и другие села.

Пожелал Кивлев встретиться с баями и их дамиткерами, оставшимися на этой стороне. Их нужно было уговорить выступить одновременно.

— Что ж, аксакалы, рад, что сообща сокрушим большевиков. И получите вы всякие вольности, как и в предбывшие времена, будете владеть скотом, водой и землей, — говорил он, — а сам думал: победим, а там посмотрим. Конечно, баям придется разрешить иметь скот, как раньше. А казахскую голытьбу сами баи в бараний рог согнут. И пикнуть не дадут. А пикнут — есть казачья плеть у властей Семиречья.

Военного образования главарь банды не имел, по карте не ориентировался. Плана предстоящей операции не продумывал. У него была одна задача: сбить побольше ватагу головорезов и погулять с ней по Семиречью. «Сила солому ломит, — размышлял он. — Навалимся скопом — и все наше! Тем более, что от Верного до Джаркента и вооруженных частей нет. Пока они подойдут из Верного да от границы, все Семиречье запылает в огне кулацкого и байского восстания».

На следующий день к Кивлеву стали съезжаться гонцы. Вести были отрадные. Станичники выступают. Красных войск нигде не видно. В кооперативы завезено много товаров, засыпаны десятки тысяч пудов пшеницы. За зерно в Синьцзяне можно взять хорошую цену у китайских купцов. Хоть деньгами, хоть спиртом, хоть опиумом. «Тогда на Кзыл-Агач сначала и ударим! — решил Кивлев. — Заберем пшеницу и товары и двинем с севера на Талды-Курган».

В распоряжении Кивлева было уже больше тысячи людей из станичников и местных жителей — казахов. Станичники были вооружены отменно оружием, привезенным еще с фронтов империалистической войны, а вот казахи — значительно хуже. У редкого — охотничье ружье, а то и просто самодельная пика. Зато их много.

Ночью уже перед самым Кзыл-Агачем банда остановилась в горах. Разведчики вошли в село и вернулись в сопровождении кивлевского агента Кряжина, могучего чернобрового мужика, который несколько дней назад передал атаману весть о том, что в амбарах кооператива засыпано двадцать тысяч пудов семенного зерна.

— Как в Кзыл-Агаче? — спросил его Кивлев. — Не ждут?

— Не ждут, ваше благородие. Только красноармейцы перед вечером припожаловали. Ночуют в кооперативе.

— Сколько их?

— Четырнадцать.

— Вооружены?

— Винтовками. Пулемета не видел.

— Небось спят, как сурки. Вздернем их сонных на телеграфных столбах.

— Часовые выставлены у ворот. Службу несут исправно. Меня едва выпустили.

— Возвращайся в свою кооперацию, — приказал Кивлев. — И когда мы откроем стрельбу из-за реки, устрой там панику, а удастся — пристрели их командира. Без него эти голодранцы разбегутся как мышата. Торопись, Кряжин! Скоро выступаем.

Кивлев приказал спуститься с гор, окружить Кзыл-Агач со всех сторон и подтянуть основные силы к воротам кооператива.

— Надо хитростью проникнуть во двор и открыть ворота, — приказал он. — Сотни казаков достаточно, чтобы захватить кооперацию. Четырнадцать красноармейцев серьезного сопротивления не окажут.


IV

Павел Слесарев хотел было прилечь, но решил сначала проверить посты. Он подошел к воротам, спросил у часового:

— Все в порядке, товарищ Лощинский? Ничего особенного не наблюдаете?

— Вроде ничего, товарищ отделком. Только что пришел давешний мужик, Кряжин по фамилии. Говорит, своего товарища в селе искал, да не нашел. А ночевать, мол, негде. Да и лошадь его здесь где-то. Я его впустил.

— А теперь этот Кряжин где? — отделенному запомнились маленькие бегающие глазки из-под мохнатых бровей и окладистая черная борода. Еще днем обратил на него внимание отделенный. Кряжин пробовал заговорить с пограничниками, все что-то высматривал.

— Наверное, на своей подводе спит.

— Ну ладно, смотрите внимательно. Скоро Тимофеев сменит. Через полчаса я его подниму.

Слесарев вернулся в склад. Люди его спали. В помещении он снова заметил Кряжина и другого мужика, Горлова по фамилии.

— А вам, граждане, что здесь нужно? — строго спросил он. — Там, где разместилось воинское подразделение, посторонним находиться не положено.

— Да мы так… — замялся Горлов. — Зашли просто. А раз нельзя, так нельзя. И уйти недолго.

Мужики ушли. Слесарев взглянул на именные часы, полученные от командования за примерную учебу в школе младших командиров, разбудил Тимофеева, подождал, когда возвратится сменившийся с поста Лощинский, спросил его:

— Тихо?

— Тихо… Спят все. Только на окраине села, к горам ближе лошади что-то ржут. Подозрительно.

— А Кряжина видел?

— Только что вдвоем с каким-то мужиком хотел за ворота уйти. Но я не выпустил их и Тимофееву наказал глаз с них не сводить.

— Отдыхайте! — разрешил отделенный и сам с удовольствием растянулся на сене, закрыл глаза. Маятный денек выдался! Сейчас в самый раз бы поспать. Позавидуешь поневоле рядовым бойцам: те отстояли свое в карауле и спят спокойно.

Вдруг где-то в стороне гор, за рекой, хлопнул выстрел. За ним другой. Все мигом проснулись, вскочили, бросились к оружию.

Через минуту Слесарев был у ворот. Тимофеев торопливо докладывал:

— Не иначе банда, товарищ отделком! С гор конных и пеших движется — страсть. Я как услышал конское ржание, так выглянул за ворота, увидел — и назад. Тут же дал выстрел.

А в ворота, подпертые изнутри колом, уже стучали люди, сбежавшиеся со всего поселка под защиту винтовок пограничников и стен кооператива.

— Впускать? — спросил Фейсенко у Слесарева.

— Конечно! — ответил тот. — Но смотрите, чтобы чужие не проникли. Бандиты могут пробраться в наше расположение и тогда ударят в спину.

— Чужих не пропустим. Я всех кзыл-агачских в лицо знаю. Открывайте ворота.

Толпа хлынула во двор. При колеблющемся свете факела Фейсенко разглядывал прибывших. И заметив неизвестных мужчин, указал на них пограничникам.

— Кто такие? — спросил отделенный.

— Командировочные мы. Из Алма-Атинского земуправления. Я — Ковалев, землеустроитель. — Говоривший протянул документы. — А это Нестеров, Воловский, тоже землеустроители. Дегтярев и Попов — практиканты.

Слесарев прочитал командировочное удостоверение.

— Проходите! — разрешил отделком, возвращая документы. — У вас и ружья есть. Могут пригодиться.

Узнав, что Ковалев недавно демобилизовался с должности взводного, Слесарев приказал ему выяснить возможности обороны южной стены и заодно узнать, что за люди собрались во дворе, на кого из них можно положиться.

— Есть! — ответил бывший взводный, хотя он пока не представлял себе, как можно выполнить полученное приказание.

Двор был переполнен людьми. Плакали от страха женщины, дети. Растерянно толпились мужчины. И только допризывники не поддавались панике. Они старались держаться ближе к пограничникам.

— Товарищи, у кого есть оружие? — спрашивали у людей пограничники, выделенные отделкомом. — Нужно знать, какими силами мы располагаем. Кто с оружием — подходите.

Ковалев осмотрел южную стену прочного дувала. Если пробить в стенах амбразуры, можно обороняться. А вот окна в складе придется чем-то заделывать. И тут же решил: мешками с пшеницей!

Отобрав с десяток допризывников, Ковалев приказал им баррикадировать окна склада, показал, какие делать амбразуры. И работа закипела…

Вскоре Ковалев докладывал Слесареву:

— Оборудовано пять огневых точек. Нужны вооруженные люди.

— Мокрослоев, Поскребышев, Ивченко — в распоряжение товарища Ковалева! Будете оборонять южную часть кооператива.

Люди заняли свои места. На крышу выставили трех наблюдателей. Но бандиты пока не проявляли активности, хотя было видно по всему, что кооператив они обложили со всех сторон. Предстоял нелегкий бой.

Слесарев собрал своих помощников на совет.

— Какова готовность к бою, товарищи? — Слесарев обвел взглядом собравшихся.

— Люди расставлены.

— Патронов маловато, — последовали ответы.

— В том-то вся и беда, что патронов мало, — сказал отделком. — Взяли, сколько положено на бойца. Не предполагали, что в такую заваруху попадем. Сколько у нас охотничьих ружей?

— Всего восемь.

— Порох и дробь есть у подводчиков и землемеров.

— Охотничий боеприпас имеется в кооперативе. Я считаю, что нам нужно послать гонцов в Талды-Курган, — добавил Слесарев. — Найти добровольцев, желательно из допризывников. Я напишу записку уполномоченному ОГПУ.

Над головами раздался выстрел: наблюдатели подали сигнал тревоги.

— По местам! — крикнул Слесарев и бросился к складу у самых ворот.

Бандиты наступали только на одном участке — против главных ворот. С громкими криками они пересекали пустырь, отделяющий кооператив от домов села.

— Подпустить поближе, — распорядился Слесарев и, выждав, скомандовал:

— Огонь!

Ударил дружный залп. За ним другой. И бандиты откатились назад.

Воспользовавшись передышкой, вернулись к прерванному разговору.

— Допризывники Заболотнев и Первохин изъявили желание доставить пакет в Талды-Курган, — доложил Ковалев.

— Давайте их сюда.

И когда допризывники подошли, Слесарев приказал им:

— Этот пакет доставьте лично в ОГПУ. Если задержат бандиты — уничтожьте. Но нужно пробраться во что бы то ни стало.

— Знаем, товарищ командир.

— С южной стороны переберитесь через дувал и вдоль реки уползайте подальше. До Талды-Кургана полсотни верст… Хорошо бы коней достать — и верхом.

— А поверят ли нам в ОГПУ? Ведь у нас никаких документов нет.

— Действительно, загвоздка. И у меня нечем удостоверить донесение. — Слесарев секунду, другую подумал. — Ладно, возьмите вместо печати вот это. — И он снял треугольник с петлицы.

Добровольцы ушли. С минуту Слесарев прислушивался к тишине. Но там, где ползли допризывники, было тихо.

К отделкому подошел уполномоченный по подписке, спросил дрожащим голосом:

— Слыхали? Разобьем ли? Их тысячи прут. Сомнут они нас.

— Кто говорит, что сомнут?

— Вот тот чернобородый. — Уполномоченный показал на Кряжина. Мужик спрятался за спину других и оттуда подал свой голос:

— Сам Кивлев припожаловал. У него нрав строгий.

— Кто добровольно ему сдается — того с миром отпускает на все четыре стороны, а сопротивляющихся вешает беспощадно, — поддакнул и Горлов.

— А ну-ка, Кряжин, выйди сюда! — приказал Слесарев.

— А что я? Я ничего… Люди говорят… — забеспокоился мужик, подталкиваемый к Слесареву подводчиками.

— Закрыть паникера на замок! — решил отделенный. — А чтобы ему в одиночестве не скучно было, заодно и Горлова туда же. Потом разберемся.

Слесарев понимал, что нужна крепкая военная дисциплина не только среди призывников и пограничников, но и среди мирного населения. Без твердой дисциплины гарнизон не выдержит осады. Отделенный принимает на себя полностью командование гарнизоном. Подозвав Нестерова, говорит ему:

— Берите карандаш и бумагу. Будем писать с вами первый приказ.

Кто-то пододвинул ящик, за который сел Нестеров. Кто-то поднес ближе коптилку…

На одном из стендов центрального музея пограничных войск в Москве под стеклом хранится полуистлевший на сгибах лист, вырванный из ученической тетради. Эта та самая бумага, которую под диктовку Слесарева писал землеустроитель Алма-Атинского окрзу Аркадий Григорьевич Нестеров. Вот что там написано:

«Приказ № 1 по гарнизону Кзыл-Агачского красного отряда.

Всем нам известно, что мы окружены со всех сторон бандитами и находимся в серьезной опасности. Только твердость духа, революционная дисциплина, преданность делу партии, прочная спайка наших рядов и сознание своего долга могут быть порукой к спасению. В целях создания крепкой боевой организации объявляю себя начальником гарнизона. Своим помощником назначаю землемера Ковалева.

Весь гарнизон разбиваю на пять отделений. Командирами отделений назначаю пограничников Лощинского, Мокрослоева, Тимофеева, Игнатьева и Полетаева, их помощниками — Зубова, Корниенко, Скворцова, Ивченко и Борисенко.

Заведующим снабжением назначаю счетовода кооператива Фейсенко…

Во главе команды обслуживания гарнизона ставлю товарища Воловского, а во главе санитарной части — Нестерова.

Ввиду серьезности положения и возможности кулацкой измены виновные в нарушении дисциплины, как бойцы, так и допризывники и подводчики, будут преданы полевому суду с применением строгих мер наказания, вплоть до расстрела.

Граждан Горлова и Кряжина заключить сейчас под стражу до моего особого распоряжения.
Начальник гарнизона Слесарев».

Приказ подписали Ковалев, Володин, Прохоров, Воловский, Нестеров и Фейсенко.

Но вернемся к той памятной ночи 29 марта 1930 года. Закончив с организационными вопросами, Слесарев вновь и вновь задавал себе вопрос: «Где достать патроны?»

— Самое главное для нас сейчас — патроны, — делился Слесарев. — Для охотничьих ружей боезапас есть. А вот что с винтовками делать — ума не приложу. По нескольку обойм у каждого бойца в подсумке да немного россыпью. Запас ограниченный. Есть у нас, правда, ручной пулемет, но в разобранном виде. Можно было бы собрать, да что толку? Даже один диск набить нечем.

— Товарищ командир! — ближе к свету пробрался Прохоров. — Однажды на Кубани мы в окружение попали. В гражданскую. Так один охотник научил нас набивать порохом стреляные винтовочные гильзы и лить из дроби самодельные пули. Три дня мы отбивались такими патронами от наседавших белоказаков… Может, нам попробовать?

— Что ж, давайте, товарищ Прохоров, — согласился Слесарев. — Вам Фейсенко передаст весь огнеприпас. А бойцам я прикажу сейчас же собрать все стреляные гильзы и беречь их как зеницу ока. Тогда мы сможем и пулемет собрать…

Приказ такой был отдан. Но выполнить красноармейцы не успели. Бандиты снова бросились на штурм, на сей раз с трех сторон. И лишь со стороны реки не слышалось стрельбы.

Из бойниц ударили выстрелы пограничников. Вступили в бой и землеустроители, паля из своих «тулок» и «зауэров». И снова бандиты откатились, неся потери.

Наткнувшись на организованное сопротивление, Кивлев не на шутку разгневался. Как потом утверждали на допросах очевидцы, он грозился повесить Кряжина, не сумевшего выполнить его приказ. Но для этого сначала нужно было взять кооператив, оказавшийся крепким орешком.

И главарь приказал готовиться к решительному штурму, который был назначен на утро.

Использовали передышку и осажденные. Прохоров набрал себе помощников из местных охотников и подводчиков. Они выбирали из собранных гильз сгоревшие капсюли, вставляли новые, насыпали порох… В кузнице на вздутом горне плавили в пустых консервных банках свинец. Воловский ладил формы для отливки пуль.

А Слесарев собирал ручной пулемет Дегтярева. На рассвете к нему подошел Прохоров, держа в горсти патроны.

— Вот, товарищ командир, наша продукция. Можно попробовать.

— Молодец! Сейчас и попробуем.

Слесарев заложил в магазин винтовки пять патронов, дослал один в канал ствола и выстрелил вверх.

— Пойдет! Только пулемет заряжать ими не будем. Для Дегтярева соберем настоящие патроны.

Скоро пулемет был установлен на крыше. Сам Слесарев снарядил один-единственный диск. И на него ушли почти все патроны. Зато когда утром бандиты пошли на штурм, двух коротких очередей оказалось достаточно, чтобы их отбросить.

Начался второй день осады. Работал вовсю кустарный патронный завод. Подводчики собирали стреляные гильзы, сносили их Прохорову. Его помощники быстро наловчились делать патроны. Даже пули все больше походили на настоящие. Правда, пули эти, не имея оболочки, летели недалеко. Но ведь бандиты были рядом. И самодельные делали свое дело. Теперь настоящие патроны были лишь в диске пулемета. Да и тех оставалось на две-три хороших очереди.

И все-таки вторые сутки бандиты ничего не могли поделать с осажденным гарнизоном. К вечеру им удалось захватить магазин, расположенный на отшибе. Это была тяжелая потеря для осажденных: там были все запасы продовольствия.

— Придется есть пшеницу, — сказал Фейсенко, на плечах которого лежало снабжение осажденного гарнизона.

Что ж, пшеница так пшеница. И кашевар варил в общем котле зерно. Ни посолить, ни заправить варево было нечем.

Неожиданно свалилась другая беда… В короткую передышку между атаками бандитов Фейсенко сообщил:

— Вода подходит к концу.

— Откуда всегда брали воду? — спросил Слесарев у Фейсенко.

— Из Кзыл-Агачки. Есть водовозка. По утрам водовоз привозил воду, наполняя ею бочки для питья. Брал себе, сколько требовалось, кузнец.

— Проверьте, сколько воды осталось!

— Уже проверил. Литров тридцать, не больше.

— Тридцать литров? Не густо. Без моего разрешения не тратить ни капли. Только на пищу.

Но что такое тридцать литров на семьдесят с лишним человек?

— Будем рыть траншею к речке, — приказал начальник гарнизона. — По очереди. День и ночь. Пока не пробьемся к воде. Река недалеко. — И Слесарев первым взялся за заступ, чтобы пробить дыру в стене кооператива, обращенной к речке.

— Идут! — крикнул наблюдатель через некоторое время.

Слесарев бросил заступ на краю уже глубокой ямы и кинулся на крышу к пулемету. Вспыхивал бой.

…Так проходили часы, сутки. Осажденные отбивались и одновременно укрепляли свой бастион мешками с пшеницей, землей, вынутой из траншеи, которую начали копать. Готовились они и к рукопашной схватке, ковали пики полосового железа. На отдых не оставалось времени. Если удавалось бойцу подремать прямо у амбразуры — это было большой удачей.

В перерыве между боями был оформлен второй приказ по гарнизону Кзыл-Агачского красного отряда. В нем, помимо прочего, говорилось:

«Для снабжения гарнизона водой пробить ход из двора и прорыть ход до речки».

Всему гарнизону приказывалось

«усилить наблюдение за противником и стойко выдержать натиск неприятеля, пытающегося захватить склады с семенным зерном».

Предписывалось боеприпасами усилить снаряжение патронов, для чего имеющийся запас дроби перелить на пули, бойцам патроны расходовать по возможности экономно и открывать огонь по наступающим лишь в крайнем случае.

Приказами и распоряжениями начальника гарнизона и его помощника между участниками обороны были строго распределены обязанности. Чтобы дать возможность людям отдохнуть в часы затишья, в караул одновременно выставлялось по пять человек от каждого отделения. Одним словом, был введен порядок воинского подразделения в обороне. В этом Слесареву большую помощь оказывал Николай Ковалев.


V

На столе начальника отряда затрещал «эриксон» — старенький, видавший виды телефонный аппарат. Зырянов снял трубку.

— Слушаю!

— Здравствуйте, товарищ начальник! Говорит уполномоченный ОГПУ из Талды-Кургана. В районе появилась многочисленная кулацкая банда. Она движется, по нашим данным, на город, захватила ряд сел. Сейчас бой идет в Кзыл-Агаче, где засела группа пограничников, пославших ко мне за помощью двух допризывников. Красноармейцев немного, на длительное сопротивление их рассчитывать нельзя. У меня послать в Кзыл-Агач некого. В Алма-Ату я уже доложил. Вероятно, вот-вот вы из столицы получите приказ оказать нам помощь. Часть бандитов движется, по нашим сведениям, на Талды-Курган. Одним словом, ждем вашей помощи.

Зырянов немедленно вызвал начальника штаба и командира маневренной группы Анзигитова. Те быстро явились.

— Обстановка осложнилась, товарищи! — говорил собравшимся начальник отряда. — Всех прошу к карте. Только что сообщил из Талды-Кургана райуполномоченный ОГПУ о появлении крупной кулацкой банды. Она либо возникла на месте, либо по частям переброшена из-за кордона. Группа наших пограничников осаждена в Кзыл-Агаче. Необходимо выяснить, как наши бойцы попали туда, и немедленно оказать им помощь. Анзигитов, поднимай мангруппу «в ружье» и маршем выдвигайся в район Талды-Кургана. Учебный взвод Головина — в твоем распоряжении. Начштаба, немедленно соединись с округом, потребуй аэроплан. Мангруппе двигаться через Алтын-Емель и Кугалы…

В кабинет с ворохом телеграфных лент вбежал дежурный по части.

— Телеграмма из Алма-Аты.

— Давай скорее!

Начальник отдела, быстро перебирая белую ленту, прочитал:

«Из Алма-Аты по железной дороге отправлен на станцию Мулалы кавдивизион ОГПУ. Немедленно выделите силы для подавления кулацкого восстания в районе Талды-Кургана».

— Значит, наш план правильный, — сказал начальник отряда. — Жаль, что Турксиб далеко. А то бы через несколько часов были на месте. Выяснили, что за группа бойцов в Кзыл-Агаче?

— Выяснил, — ответил дежурный. — Отделком Слесарев с тринадцатью бойцами из нового пополнения.

— Сколько они держатся?

— Трое суток.

— Как вооружены?

— Винтовки и по подсумку патронов. Есть в разобранном виде ручной пулемет. Но патронов к нему нет.

— Да, без патронов трудно держаться. И доставить их нет возможности. Возможно, на месте что-либо придумаете.

Считанные минуты потребовались курсантам и бойцам маневренной группы для сборов по тревоге. Иван Головин первым доложил о готовности.

Мангруппа и учебный взвод вышли форсированным маршем поздно вечером. По дорогам Семиречья двигались со всеми мерами предосторожности, выставив боевое охранение, разведку и группу прикрытия. Однако все обошлось благополучно. В селах и аулах, встречавшихся по пути, было спокойно. Коммунистические отряды из сельских активистов, поднятые пограничниками, были готовы к обороне. Коммунисты и комсомольцы вооружились, ночью несли патрульную службу, а днем выставляли наблюдателей.

Но чем ближе подходили к Талды-Кургану, тем обстановка становилась нервознее. Кто-то распускал панические слухи о восстании против Советской власти, о том, что восставшие расправляются со всеми колхозниками, не щадя ни женщин, ни детей.

В Талды-Кургана все напоминало прифронтовой город. Кавдивизион ОГПУ уже прибыл по строящемуся Турксибу со станции Мулалы, через Талды-Курган двинулся к Кзыл-Агачу. Не успели прибыть пограничники, как над городом появился самолет. Пилоты посадили свой «Ю-8» на окраине города, разыскали Анзигитова и доложили:

— Летчики гражданской авиации Мазурук и Каминский прибыли в ваше распоряжение.

На груди Каминского пограничники увидели три ордена Красного Знамени. Столько орденов сразу у одного человека ни Анзигитов, ни Головин не видели. И сразу прониклись к пилоту огромным уважением.

— Вам, товарищ Каминский, в гражданскую довелось участвовать? — спросил Головин.

— Летал на «ньюпоре», — ответил тот. — А теперь вот на гражданскую машину перешел. Годы… Какая перед нами задача?

— Боевая. В селе Кзыл-Агач оказались в осаде наши пограничники. Нужно провести воздушную разведку. Хорошо бы бандитов из пулемета попугать. Но у вас же гражданская машина.

— А ведь это идея! Поднимем пулемет, Илья? — спросил Каминский своего напарника.

— Почему не попробовать? Возьмем.

— Тогда забирайте старшину Крюкова. Он у нас лучший пулеметчик. Правда, с неба стрелять еще не приходилось.

— Головин подозвал своего помкомвзвода и представил его пилотам.

Через полчаса самолет, словно огромная стрекоза, пробежав по пустырю, взмыл в небо. На коленях Каминского лежал планшет с картой. Приходилось сверяться с ней, чтобы держать правильный курс. Много часов налетал герой гражданской войны Каминский, но здесь впервые. А на заднем сиденье примостились второй пилот Илья Мазурук и старшина с пулеметом.

Под крылом — села и аулы, речка Каратал. Затем показалось большое село Канур. За ним — селение со странным именем Пикакешка. Слева были видны воды озера Сары-Куль. А вот и река Кзыл-Агачка, изгибающаяся круто на север. Через несколько минут полета над рекой будет Кзыл-Агач. Каминский увидел сверху все село сразу, стал присматриваться к ориентирам. Вначале трудно было определить положение на земле. На улицах двигались какие-то конники и пешие. Услышав гул самолета, они останавливались, смотрели вверх. Поняв, видимо, что самолет с красными звездами на крыльях может наделать бед, люди стали разбегаться. Одни скрывались в домах, другие нахлестывали коней и мчались прочь из села. И лишь отдельные смельчаки начинали стрелять из винтовок по краснозвездной птице.

Каминский увидел двор кооператива. Сделал один круг, второй. Проходили минуты… Вот уже четверть часа кружил над селом самолет. Вдруг пилоты увидели, как двое людей вскарабкались на крышу и расстелили на ней белое полотно с наспех намалеванными на нем буквами: «Кончились патроны».

Стрельба с земли усилилась. И когда самолет вновь стал разворачиваться над селом, Илья Мазурук показал старшине Крюкову на пулемет, а сам для чего-то снял гимнастерку, переложив содержимое ее карманов в брюки.

Старшина стал изготавливаться для стрельбы, вложил диск. Но стрелять было не с руки. Каминский понял это и перевел самолет на бреющий полет. Крюков дал длинную очередь по скоплениям бандитов на площади. По домам, где укрылись другие, он стрелять не стал. Могли пострадать ни в чем не повинные жители.

А Мазурук тем временем набил гимнастерку патронами, завязал узел. И когда «Ю-8» вновь пролетал над кооперативом, кинул узел за борт, проследив, куда упала «посылка». Сделав еще круг над Кзыл-Агачем, самолет лег на обратный курс, взяв несколько восточнее. Летчики заметили, что по дороге на Чимбулак и Капал движутся отряды вооруженных всадников, разбежавшихся при появлении самолета. Это двигалась на Талды-Курган часть банды, осадившей группу Слесарева.

Летчики посадили машину на том же пустыре, откуда и взлетали. Анзигитов, Головин и другие командиры подбежали к самолету.

— Что там? — спросил Анзигитов.

— Держатся, — ответил Мазурук, — сообщили, что нет патронов. Сбросил им штук триста.

— Да, нам известно, что у них нет патронов. Но как их доставить? Парашютов у нас нет, посадить самолет невозможно… — Иван Головин развел руками.

— А если сбросить? Ведь наша «посылка» попала точно в руки ваших бойцов, — предложил Илья Мазурук. — Я учился сбрасывать бомбы точно в цель. Постараюсь и ящик-другой патронов сбросить. Больше наш самолет не поднимает, к сожалению. Возьмем, товарищ командир? — спросил Мазурук у Каминского.

— Не возражаю, — ответил тот. — Но тогда вашего старшину с пулеметом придется оставить на земле.

— Патроны важнее! — сказал Головин. — Два ящика сможете взять?

— Грузите! А я пока машину осмотрю.

При осмотре в плоскостях, фюзеляже и хвосте самолета были обнаружены пулевые пробоины.

— Да, — сказал Каминский, — на сей раз повезло. Могли бы загореться в воздухе.

Подготовка к вылету была закончена. Летчики заняли свои места.

— Контакт!

— Есть контакт!

— От винта!

Взревел мотор — и самолет побежал по пустырю, поднимая за собой тучи пыли.

А через несколько минут горнист затрубил сбор. Маневренная группа после короткого отдыха выходила дальше, чтобы совместно с бойцами дивизиона ОГПУ преградить путь банде, окружить и уничтожить ее, снять осаду с Кзыл-Агача.


VI

Прилету самолета осажденные обрадовались несказанно. Сначала боялись, что краснозвездная стрекоза пролетит мимо, но, когда летчик снизился и сделал первый круг, сомнений ни у кого не осталось. Это их ищут. Значит, помогут. Но как сообщить летчикам о своем положении? Кричать? Бесполезно. И тогда Слесарев приказал написать на большом куске бязи два слова, которые и прочли летчики. Именно патроны требовались для того, чтобы держаться дольше. Они уже не могли вести огонь из пулемета. Заводские патроны, как ни берег их отделенный, все-таки кончились. Самоделками диски не набьешь — пулемет выйдет из строя.

И еще нужна была вода. Хоть и протекала речка близко, но добраться до нее нелегко. Тут уж летчики ничем не могли помочь. А воды в баке осталось чуть-чуть, на самом донышке. Воды требовали лошади. Страдали от жажды люди.

Когда во двор упал зеленый сверток, к нему бросились сразу несколько человек. Гимнастерка при ударе о землю лопнула — и все увидели золотистые, чуть маслянистые гильзы.

— Патроны! — крикнул Лощинский.

Самолет улетел. Самое главное, что сделали летчики, — это то, что они вселили уверенность в каждого из осажденных. Положение их стало известно командованию, и близок час избавления от осады. Воспрянул духом даже уполномоченный по подписке. Он спросил Слесарева:

— Как скоро, товарищ командир, смогут подойти регулярные части?

— Думаю, дня через два.

— Выдержим ли?

— Обязательно!

— Тогда давайте и мне ружье! — потребовал уполномоченный.

Оружия он, конечно, не получил.

— Отправляйтесь в кузню, на свое место, — приказал ему Слесарев. — Помогайте Прохорову.

Опять полезли бандиты на штурм. Их вожак понял, что теперь нужно действовать быстро. Если появился самолет, то скоро могут появиться и красноармейские части. Кивлева беспокоило одно — Толстоухов говорил о том, что огнем вспыхнет все Семиречье, Чиликтинская долина и Рудный Алтай, что к Кивлеву присоединятся тысячи восставших русских и казахов. Но если в первые два дня люди приходили, то теперь пополнение не прибывало. Хуже того, под покровом ночи многие из ранее примкнувших к банде уходили по своим селам и аулам.

Новая атака ничего не дала. Правда, красноармейцы подпустили бандитов чуть ли не к самым воротам, а потом ударили дружными залпами.

А тут в небе снова появился самолет с номером 126 на крыльях. Бандиты отступили и попрятались за укрытиями. В прошлый свой прилет летчики немало людей Кивлева вывели из строя. Из десятков винтовок стреляли бандиты по самолету, но, видно, он бронированный. Пули его не брали.

За самолетом неотрывно наблюдали как осажденные, так и бандиты. Летчики почему-то не стреляли из пулемета, как прошлый раз. Снизили машину над кооперативом. Так, что колеса почти касались крыши. От него отделился сверток и грохнулся на утрамбованную землю двора. Это были патроны. Много патронов.

Сбросив груз, самолет тут же стал круто разворачиваться на открытый курс. Еще сбросит ящик? Однако пилот либо немного не рассчитал, либо замешкался, возясь со вторым пакетом. Груз с неба упал по ту сторону стены кооператива, невдалеке от ворот. Патроны могли легко стать добычей бандитов. Не раздумывая ни секунды, начальник гарнизона отбросил мешок с пшеницей от окна, превращенного в бойницу, и выскочил на площадь. Пригнувшись, он кинулся к заветному ящику. О смертельной опасности Слесарев в ту минуту не думал. Патроны для осажденных были равноценны жизни. И отдать их врагу отделенный не мог, не имел права.

Бандиты стреляли по смельчаку. Пули во многих местах продырявили гимнастерку и буденовку, но ни одна, к счастью, не коснулась тела храброго отделкома. Он благополучно втащил тюк через окно в помещение.

Сбросив нелегкий груз и словно обрадовавшись, что патроны попали по назначению, самолет на прощание покачал крыльями и скоро растаял в весеннем мартовском небе.

Теперь патронов было достаточно. Однако набивку самоделок Слесарев решил не прекращать. Неизвестно еще, сколько придется отбиваться. День-два, а то и больше.

Неразрешенной оставалась проблема с водой. Траншею копали. Но работа продвигалась медленно. Нужно было принимать какие-то срочные меры. А пока из-под стен вытаскивали нерастаявший грязный лед и растопляли его в банках на кузнечном горне.

Ночью произошел случай, взволновавший всех участников обороны. Наблюдатели заметили, что со стороны речки к кооперативу пробираются какие-то люди. Их было немного, и Слесарев приказал подпустить их к самым стенам. Бойцы были готовы к любой провокации, но к кооперативу пришли дети — два мальчика и девочка. Они принесли хлеб, сало, вареную картошку.

— Кто вас послал? — спросил Слесарев. Но дети не понимали по-русски.

Нашлись переводчики. И отделком узнал, что жители села решили таким образом помочь осажденным, среди которых были родственники и друзья.

— Вас же убить могли! — только и мог сказать растроганный командир.

Если дети пробрались, то почему бы не попробовать достичь реки взрослым?

Слесарев поделился своим планом с Ковалевым, Нестеровым, Прохоровым, отделенными. Те одобрили замысел командира.

— Придется вызывать добровольцев! — решил Слесарев, а сам отправился на крышу сарая, чтобы хорошенько наблюдать за местом предстоящей операции. Каких-нибудь двести-двести пятьдесят метров. За минуту можно добежать. Но бежать рискованно. Можно даже в темноте себя обнаружить. Значит, нужно пробираться осторожно, скрытно.

Добровольцев вызвалось немало. Готов был выполнить приказ любой из пограничников. Изъявили желание идти на опасное дело пятеро допризывников, несколько подводчиков и председатель сельсовета.

Слесарев отобрал пять человек во главе с Ковалевым. В группу вошли пограничники Поскребышев, Зубров и Ивченко, допризывник Воронин. Они еще днем осмотрели с крыши подступы к реке, подобрали поудобнее ведра, чтобы нести их можно было если не ползком, то сильно пригнувшись.

Луна поднималась где-то за полночь. Нужно было до ее появления добыть воду и вернуться в кооператив.

Перед вечером бандиты еще раз безуспешно атаковали. И потом установилась тишина, изредка разрываемая выстрелами с той и другой стороны.

— Пора! — сказал Слесарев, когда стемнело.

Он вместе с добровольцами пошел к высокой глинобитной стене, под которой шел подкоп. Можно было с трудом протиснуться одному человеку. Первым выполз Ковалев. В случае обнаружения он должен был выстрелом оповестить осажденный гарнизон об опасности.

Добровольцы двигались по траншее осторожно, молча. Изредка вспыхивала перестрелка у ворот, попискивали над головами нечастые пули. Когда кончилась траншея, пошли пригнувшись. Вот и река. Стараясь не шуметь, набирали полные ведра…

Первая вылазка закончилась удачно. Слесарев разрешил второй рейс. Тут-то бандиты заметили смельчаков и открыли сильный огонь по берегу. Первым же залпом был убит Дмитрий Воронин, тащивший самое тяжелое ведро.

— Отходить! Скорее в траншею! — приказал пограничник Поскребышев. — Я прикрою отход. — И он лег за прибрежные камни с винтовкой в руках.

Ковалев, Зубров и Ивченко с Ворониным на руках пригнувшись побежали к спасательным стенам. Воду, добытую с таким трудом, они не бросили.

Поскребышев тоже решил отходить, пока его не окружили бандиты, еще не понявшие, в чем дело. Они беспорядочно стреляли по берегу, где уже никого не было. Поскребышев пополз к траншее. В это время бандитская пуля ранила его. Однако он благополучно пробрался во двор кооператива.

На рассвете 31 марта был оглашен приказ № 3 по гарнизону Кзыл-Агачского красного отряда. Вот некоторые пункты из него, представляющие особый интерес.

«…Ввиду смерти бойца тов. Воронина Дмитрия снять такового со всех видов довольствия. Раненого красноармейца Поскребышева считать выбывшим из строя.

…Ввиду получения с самолета № 126 ящиков с патронами гарнизону усилить огонь по наступающему неприятелю.

…За моральную и материальную поддержку гарнизона самолетом № 126 выразить обслуживающему его персоналу глубокую благодарность. Просить командира эскадрильи отметить соответствующим образом оказанную помощь со стороны летного состава самолета № 126.
Начальник гарнизона Слесарев
Помощник начальника гарнизона Ковалев».

Кто мог тогда знать, что патроны с неба сбрасывал осажденным будущий известный полярный летчик, соратник Водопьянова и Ляпидевского, Каманина и Леваневского, Герой Советского Союза боевой генерал Илья Павлович Мазурук!

…Наступили пятые сутки обороны. Они начались криками бандитов:

— Сдавайтесь, красноармейцы! Капал взят, Сарканд очищен от большевиков. Сопротивление бесполезно. Мы всем сохраним жизнь!

В ответ гремели выстрелы.


VII

Итак, пошли пятые, а за ними шестые сутки почти непрерывного боя. За это время каждый участник обороны спал в общем не больше пяти часов. А начальника гарнизона и его помощника никто за эти пять суток не видел спящими. В минуту затишья они заботились о раненых, руководили укреплением и совершенствованием позиций. А когда снова вскипал бой, занимали свое место у амбразур и вели огонь по врагу. Теперь с патронами было легче. И бандиты после каждой захлебнувшейся атаки убеждались в этом.

Однако силы защитников гарнизона иссякали. Казалось, еще одна атака — и люди свалятся, не выдержат, заснут с оружием в руках. И тогда — гибель гарнизона.

— Сдавайтесь! — кричали бандиты. Но вряд ли и они надеялись, что гарнизон, получивший патроны и уверенный, что теперь помощь близка, сложит оружие. А в то, что бандиты захватили Капал и Сарканд, никто из осажденных не верил.

Днем на шестые сутки опять прилетел самолет. Во двор кооператива упал вымпел с запиской:

«Отделком Слесарев! Продержитесь еще несколько часов. Ведем бой с бандой. Скоро с ней будет покончено. Головин».

Последний бой. Начался он где-то далеко от Кзыл-Агача, в районе аулов Культабай и Сгибень. Заметались по селу бандиты. Они уже не пытались атаковать кооператив: спешно покидали село. А над Кзыл-Агачем и дорогами, ведущими в горы, кружился самолет, поливая бандитов свинцом.

На глазах Кивлева рушилось все. Не взять ему теперь Талды-Кургана, не гарцевать на лихом жеребце по улицам Верного. Надо спасаться, пока не поздно.

С десятком самых верных людей главарь умчался в горы, надеясь пробиться в Синьцзян известной ему одному тайной тропой Мергебая…

— Наши! — крикнул наблюдатель с крыши. — Со стороны Пикакешки идут. Вижу буденовки!

— Открывай ворота! — приказал Слесарев.

Через десять минут в открытые ворота кооператива вскочили на взмыленных лошадях пограничники, разгоряченные боем.

— Товарищ командир! — начал было рапорт Слесарев, но Головин остановил его, соскочил с коня и крепко обнял.

— Молодец, Павел! И все вы молодцы. Выстояли… Мы с Онопко были уверены, что выстоите. Рассказывай… Нет, отдыхай. Все отдыхайте! Говорить будем потом.

* * *

Все, что поведал Слесарев, спустя тридцать пять лет Иван Семенович Головин рассказал автору этих строк. А потом его рассказ дополнили и ныне здравствующие участники обороны Николай Михайлович Ковалев и Аркадий Григорьевич Нестеров.

Позже с помощью «красных следопытов» Кзыл-Агачской школы удалось разыскать Бекмурата Енсебаева, тоже находившегося среди осажденных. Аксакал рассказал немало интересного, хотя отдельные детали стерлись в его памяти.

Воспитанники Ивана Головина участвовали еще во многих славных боевых делах на границе. С орденом Красного Знамени на груди возвратился после службы на родной Урал Павел Слесарев. Это был первый боевой орден, полученный пограничником Казахстана…



КОНЕЦ ВОЛЧЬЕЙ СТАИ


I

Тревожное лето 1930 года. Хотя многие банды разгромлены еще в минувшем году и нынешней весной, но осталось немало всякой нечисти, пытавшейся из-за кордона терроризировать население пограничной зоны, мешать колхозному строительству. Поэтому все пограничники застав и отрядов днем и ночью были начеку, готовые по сигналу тревоги броситься на врага, зачастую более сильного, чем они сами. С малыми силами бандиты давно уже не осмеливались тревожить границу.

Командир курсантского взвода Иван Головин утром 15 июля согласно распорядку дня вывел своих людей для занятий на плацу. Курсанты занимались джигитовкой, рубили лозу. Прошел час. Головин уже хотел было сделать перерыв, но в это время увидел, что дежурный по управлению командир быстро спустился с крыльца и бегом направился к плацу.

«Значит, что-то случилось», — подумал Головин и, дав команду спешиться, направился навстречу дежурному.

— Начальник отряда приказал срочно явиться в штаб! — сказал дежурный.

Головин разрешил курсантам отдыхать, оставил старшим своего помощника Савичева, а сам бегом вслед за дежурным бросился в здание управления.

В кабинете начальника отряда уже собрались командиры. Начальник стоял у карты, большой прикрепленной к стене схеме участка. Обычно она была прикрыта шторой, но на сей раз черный сатин был собран гармошкой за краями схемы. Головин доложил о прибытии.

— В тыл заставы Нагорного прорвалась банда Мергебая, — сказал начальник отряда. — Нагорный выслал наряд, но бандиты смяли его и по реке Усек ушли в горы Тышкан. Отберите десять своих курсантов, возьмите гранатомет, ручной пулемет и форсированным маршем двигайтесь в район действия банды. Задача: ликвидировать банду, не дать ей уйти за кордон. Возьмите в свое оперативное подчинение наряд с заставы Нагорного.

Уже через десять минут часовой распахнул ворота. Одиннадцать всадников вылетели на пыльную городскую улицу и направились на северо-восток, провожаемые взглядами любопытных горожан, сразу понявших, что на границе опять что-то произошло.

Иван Головин отобрал для операции из сорока курсантов самых проверенных, самых лучших: отделкома Савичева, красноармейцев Лушника, Панкова, Одинцова, Лаврищева, Бушмана, Хмелькова, Сергеева, Фадеева и Ковалева. Все они уже обстрелянные в схватках, смелые и решительные ребята, отличные кавалеристы. Многие до прихода в курсантский взвод прошли суровую школу службы на заставах. Приходилось им раньше драться и с бандой Мергебая.

Мергебай на этом участке восточной границы действовал давно. Одна за другой прекратили существование многие банды. Но Мергебаю до сих пор везло.

Не раз били его пограничники, но от окончательного разгрома ему каждый раз удавалось ускользнуть.


II

От пограничного городка до Лесновки, где можно было встретить банду, — несколько десятков километров дороги в предгорьях. Группа двигалась форсированным маршем. Казалось, что горы Тышкан совсем рядом, стоит только перевалить через холм. В долине стояла изнурительная жара, а на севере белели снежные вершины горы.

Иван Головин ехал впереди и осматривал по привычке местность. Вдоль дороги тянулись похожие на кипарисы пирамидальные тополя, зеленел кустарник у журчащих арыков, виднелись кое-где юрты местных жителей. Плодородными и богатыми были эти места в бассейне реки Усек, берущей начало где-то на гребне Тышканских гор. Устья реки Головин на карте так и не нашел. Местные жители говорили, что в годы, когда много снега на вершинах Тышкана и особенно бурное снеготаяние, Усек доносит свои воды до берегов Или. Но чаще всего горная река заканчивает свой бег в водах Усекского озера. А в засушливые времена река теряется где-то в песках южнее аула Чулакай. Горы дают, реке иногда такую силу, что она, разливаясь, сметает аулы на своем пути, даже городу угрожает наводнением. Но чаще всего свирепая и бурлящая в верховьях, река Усек теряет свою силу в предгорьях и на равнину выходит спокойной и ослабленной.

Группа двигалась вдоль русла Усека на север. Манили, тянули к себе снежные вершины гор. Открывался красивый пейзаж. Над предгорьем небо было голубым-голубым и безоблачным. Лишь над вершинами Тышкана неподвижно висели легкие облака. Иногда они словно опускались на гребень. И тогда даже в бинокль трудно было различить, где гора, а где облако: горы становились неестественно высокими, с фантастическими, причудливыми вершинами. На вершине одного пика словно вырос снежный гриб. Иван Головин долго наблюдал за этим грибом, синевато-белым, с неровными, рваными очертаниями. Очертания время от времени менялись, но гриб продолжал стоять на вершине. Легкими облаками были скрыты и перевалы.

Вот и Лесновка — небольшое село на правом берегу Усека. Головин разыскал одного знакомого жителя этого села и спросил:

— Был у вас Мергебай?

— Был проклятый! — ответил тот. — Да весь вышел. Двое суток назад ушел Мергебай в горы вверх по Усеку.

— Что натворил он в Лесновке?

— Ограбил кооператив, сжег склад с зерном.

— Никого не убил?

— Не слышно. Все попрятались, а искать Мергебаю было некогда. Он в горы спешил, на джайлау, куда откочевали аулы со скотом.

Головин задумался. Какое решение принять? Потеряно двое суток из-за отсутствия связи. Как опередить банду, не дать ей возможности углубиться в горы, где она может затеряться как иголка в стоге сена?

— Будем двигаться к подножию Тышкана! — приказал Головин своей группе. — По коням!

И снова зацокали подковами конские копыта. Головин двинулся по дороге на Енбекши. А через пятнадцать минут один из местных жителей вскочил на лошадь, перебрался через Усек и, подгоняя лошадь, по левому берегу реки помчался к аулу Талды. У пограничников лошади были уже измотаны переходом, а у местного жителя конь быстрый, хорошо отдохнувший. На нем только призы в байге выигрывать, чем в доброе старое время и занимался его хозяин, удравший еще в прошлом году, родственник Мергебая. Удрать-то бай удрал, но человека своего в ауле оставил. Вот и спешил тот сообщить о том, что кзыласкеры двинулись в горы по правому берегу Усека.

В ауле, расположенном километрах в десяти от Лесновки, бандиты Мергебая оставили более ощутимые следы: угнали весь скот и многих жителей забрали с собой.


III

С рассветом по холодку отряд двинулся снова в путь. Пограничники прошли большое расстояние, но горы не приближались. Как и вчера, они громоздились на севере. И так же висели над ними легкие облака.

Головин увидел вдали трех всадников, стоявших на вершине холма: «Кто они? Разведка Мергебая или пограничники с одной из ближайших застав?» Иван вскинул к глазам бинокль. Всадники были в красноармейской форме. И тоже в бинокль рассматривали приближающуюся группу. Затем спустились с холма и на рысях двинулись к дороге навстречу группе. Это был наряд с заставы Нагорного. Старший наряда, хорошо знавший Головина, доложил:

— Мергебай ушел вверх по Усеку в Тышканские горы. Мы было сунулись за ним, но куда там! С флангов не подступишься — отвесные скалы. Стали преследовать, нарвались на засаду, оставленную бандитами в узком ущелье. Пришлось отойти. Ждем помощи.

Головин имел приказание оперативно подчинить себе пограничный наряд с заставы Нагорного. Но эти люди были измучены, едва держались в седлах. Ведь они трое суток гонялись за бандой. И Головин приказал им следовать на заставу и доложить Нагорному, что группа Головина движется к границе наперерез банде. Наряд ускакал в сторону Кызыл-Караула, а Головин, соскочив с коня, присел на придорожный камень и разложил карту местности. Река Усек… Вот ее извилистая голубая линия, петляющая по ущельям. Сначала идет на север с небольшим отклонением к западу. Километрах в тридцати отсюда она делится на Большой и Малый Усек, вернее, эти две реки сливаются и текут навстречу движению группы. По Малому Усеку Мергебай вряд ли пойдет. Чего ему делать в тылу, в горах Тасканбай? Наверняка он будет подниматься вдоль русла Большого Усека, свернув на северо-восток. Там истоки реки, самые высокие горы и могучие ледники, питающие реку. Там наверняка есть перевал, по которому можно идти за кордон. Мергебай его знает. Головин — нет. Преследовать Мергебая бесполезно. Даже если удастся нагнать банду, Мергебай выставит огневые заслоны и под их прикрытием основные силы будет оттягивать к границе. И уйдет, как уходил раньше.

Головин задумался над картой. И мысленно вычертил на ней треугольник. Русло Усека — два катета. Прямая линия до Казан-перевала — гипотенуза. Но гипотенуза — это ледники, ущелья и еще черт знает что. И все-таки, двигаясь по гипотенузе, можно выйти к линии государственной границы раньше, чем подойдут по катетам основные силы Мергебая.

— По коням! — приказал Головин. — Доберемся до ближайшего аула, расспросим местных жителей и подберем проводника. Пойдем через горы. Напрямую.

Примерно в это же время связной догнал основное ядро банды и доложил Мергебаю о сведениях, поступивших по «узун-кулаку» из Лесновки:

— Кзыласкеры идут по твоему следу, Мергебай. Их двенадцать человек. Они вооружены винтовками, ручным пулеметом и еще какой-то диковинной штукой.

— Кто командует кзыласкерами?!

— Говорят, Головин.

— Знаю. Хитрая лиса. Но я его перехитрю.

Мергебай много слышал об этом красном командире, об успешно проведенных им операциях. Он вызвал нескольких фанатично преданных ему бандитов и сказал:

— Красная лиса Головин у нас на хвосте. Я буду уходить в горы, оставляя в удобных местах самых храбрых джигитов. Они не дадут большевикам преследовать нас. А другого пути к Казан-перевалу нет. Вы будете оставаться в засадах поодиночке. И если увидите русского командира — убейте его! Даст ружье осечку — режьте ножом. Сломается клинок — вцепитесь зубами в горло. Но Головин должен умереть. Без своего командира кзыласкеры разбегутся. И тогда хозяевами на границе будем мы, а не большевики. Вы сделаете дело, необходимое мне и угодное аллаху.

В милость аллаха люди Мергебая верили. Но больше надеялись на милость главаря банды. Добыча ныне богатая. И Мергебай, если они выполнят его приказ, даст им при дележке больше, чем другим. А если не выполнят — лучше ему не показываться на глаза. В гневе главарь страшен, может пристрелить, как бездомную собаку, или собственноручно отрубить голову.

Мергебай взял дальний прицел, подсылая Головину убийц. В благополучном исходе этой операции он был уверен. Поскольку банда уже втянулась в горы, ее нельзя атаковать ни с флангов, прикрытых непроходимыми скалами, ни со стороны границы, к которой добраться можно только единственной дорогой, той самой, по которой шел он, Мергебай. А свой тыл он надежно прикроет засадами и огневыми заслонами. Уничтожить Головина, раз уж он появился в поле зрения, было нужно ради будущих операций. Не сразу пограничники найдут замену такому храброму и умелому командиру.


IV

Горы стояли значительно ближе. Казалось, что от них даже веет прохладой. Потянулись холмы, сопки, темные щели, по дну которых журчали ручьи. На склоне одного из холмов раскинул свои юрты небольшой аул, где Головин со своим отрядом спешился.

— Курсант Лушник! — приказал командир взвода переводчику. — Спросите всех жителей. Возможно, есть прямой путь к Казан-перевалу и кто-нибудь из жителей знает этот путь.

Отделенному Савичеву он приказал:

— Обойдите юрты, попросите кошмы, веревки, топоры. Утром выйдем на перехват банды.

Через час Лушник привел пожилого казаха в халате и малахае.

— Вот он когда-то гонял отару к Казан-перевалу. Только давно это было. Больше по тому пути никто не проходил.

— Ой-бай, командир, страшно! — признался тот. — Лед большой. Сейчас там холодно, буран. Да и лошадь не пройдет.

— Баранов ты гонял?

— Баран — не лошадь. Наш барашка привычный. Да и упадет в пропасть один баран — малый убыток. А лошадь — с грузом. Ей трудно. Людям тоже трудно. Веревки много надо, кошмы.

— Все будет, аксакал. Нам нужно обязательно попасть на границу.

— Мергебая ловить?

— Мергебая, — подтвердил Головин, зная, что скрывать бесполезно. Да и в этих условиях не было смысла таиться.

— Мергебай быстрый, как горный козел. Вы его будете искать на одной скале, а он через пропасть уже на другую перескочит.

— В вашем ауле он бывал? — спросил Иван.

— Бывал. Бандит он, этот Мергебай, настоящий шайтан. У меня сына убил два года назад.

— За что?

— Отказался в его банду вступить.

— Проведешь нас к Казан-перевалу?

— Что ж, попробую.

— Мы тебе хорошо заплатим, аксакал.

— Не надо мне платы. Я буду рад, если вы поймаете Мергебая, и я плюну в его проклятую бороду.

«Притворяется или нет?» — подумал Головин, слушая чабана. Выбор проводника — большое дело. От него зависел успех операции. Но оснований для недоверия не было. Лушник узнал, что действительно Мергебай застрелил его сына.

— Утром, на рассвете, выедем. Когда будем на Казан-перевале? — спросил командир у проводника.

— За день дойдем, начальник. Если, конечно, все будет в порядке. Пусть люди и лошади хорошо отдохнут.

Отделенный Савичев нашел все, что просил Головин и на чем настаивал проводник. Во вьюки были увязаны кошмы, веревки, приторочены топоры… Жители аула охотно помогали пограничникам. Пусть на сей раз бандитская тропа Мергебая прошла в стороне от их аула. Но кто поручится за то, что завтра от руки головореза не запылают, как свечи, юрты, не забьются отчаянно и обреченно в руках его бандитов аульные красавицы? Никто не поручится. За это можно будет поручиться только тогда, когда кзыласкеры поймают или убьют Мергебая. Нужно им помочь. Правда, трудную дорогу выбрал русский командир. Не каждый решится идти через ледники. Но пусть аллах поможет кзыласкерам, хотя они не признают священного корана.

С рассветом раздалась команда «По коням!». Отряд Головина вошел в первое ущелье. Это было утром 17 июля 1930 года.

…Этим же утром двинулся дальше после ночевки и Мергебай. Ночь прошла спокойно. Сзади не было слышно выстрелов. Значит, пограничники здорово отстали или вовсе отказались от преследования, поняв, что силы неравны и Мергебая все равно не настигнешь. И все равно он двигался со всеми мерами предосторожности, выставив головной и боковые дозоры. По его приказанию, отданному раньше, по мере продвижения вперед засады и огневые заслоны снимались и подтягивались к основному ядру, чтобы особенно не увеличивать разрыв. Встреча с пограничниками казалась маловероятной. И все-таки предосторожность не мешала. В жизни бывает всякое. Тот же Головин в прошлом году не побоялся забраться с какими-то учеными на ледник Иныльчек и помешал Джантаю расправиться с незваными пришельцами.

Мергебай уже предвидел встречу за кордоном со своими дружками и агентом англичан. Что ж, он мог смотреть им прямо в глаза. Они потратились на снаряжение банды и на сей раз не зря. Несколько аулов сожжено, много скота угнано, надолго отбита охота у оставшихся в аулах бывших батраков вступать в колхоз, связываться с большевиками. Наиболее смелых и непокорных пришлось отправить к праотцам, а их сыновей и дочерей забрать с собой за границу. Убежавшим в Синьцзян баям тоже нужны батраки. Да и из юных казахов можно вырастить джигитов и взять в свой отряд. А юные красавицы из пограничных аулов пойдут если не в жены, то в наложницы приближенным Мергебая. Люди немного отдохнут, отпразднуют удачный поход в район Лесновки. А потом можно будет снова попытать счастья. Собрать бы побольше сил да внезапно нагрянуть на Джаркент. Вот где можно было бы поживиться! На Джаркент не рискнул еще напасть ни один из друзей Мергебая. Боялись стоящей там красноармейской части. Это не застава с двумя десятками сабель. Давно уже Мергебай вынашивал мечту напасть на город и хоть одну ночь там похозяйничать. Можно спуститься по руслу Усека до самого города и напасть на него не со стороны границы, а совсем с противоположной стороны — от Коктала. Но это — в будущем, когда будет побольше сил. Можно бы даже с «Толстым ухом» объединиться, но тот действует значительно севернее и, по сведениям Мергебая, мечтает напасть на другой советский пограничный город — Зайсан.

…Группа Головина углублялась в горы. Сразу повеяло прохладой, а затем и холодом с ледников, до которых подать рукой. Через несколько часов форсированного марша группа подошла к безымянному перевалу с почти отвесным спуском, покрытым многолетним льдом.

— Есть ли другая дорога? — спросил Головин проводника.

— Нет, начальник! Здесь и проходил с отарой.

— Люди пройдут. Но лошади…

— Я говорил, начальник, что с лошадьми мы не пройдем.

— Лошадей спустить вниз можно на арканах, — вслух подумал Головин. — Но обратно мы с ними ни за что не поднимемся. Отделенный Савичев! — Он подозвал своего первого помощника. — А вы что думаете?

— Думаю, товарищ командир, что нам не нужно и думать о дороге назад. Только вперед! Пусть лишимся лошадей, но задачу выполним. На карачках поползем по леднику, но не упустим Мергебая за кордон.

Курсанты разматывали связки веревок, еще и еще раз проверяли их на прочность. Порвется веревка — и пропала лошадь с грузом. Кони словно понимали, что им предстоит. Они нервно и испуганно жались к своим хозяевам. Головин ласково похлопал своего Горностая по крупу, сказал:

— Ничего, друг. Не пропадешь.

Убедившись в готовности, Головин дал команду спускаться.

— Начнем с Горностая. Я сам поведу его на поводу, а шесть человек будут поддерживать за веревки.

Под грудь лошади подвели кошму, чтобы веревка не так давила. Головин, на длинном поводу ведя лошадь, стал осторожно спускаться вниз… Ноги скользили. Один неверный шаг — и командир мог бы поскользнуться, выпустить повод. И тогда — неминуемая гибель на дне пропасти.

Шесть курсантов держали сзади за оба конца веревки, по трое за каждый. И если лошадь спотыкалась, теряла равновесие, веревки не давали ей перевернуться.

Этому способу спуска лошадей Головин научился у альпинистов, когда они во главе с Михаилом Тимофеевичем Погребецким искали пути к вершине Хан-Тенгри по леднику Иныльчек.

Все шло благополучно. Уже спустили всех строевых лошадей, начали спуск вьючных. На очереди была лошадь, во вьюке которой находилась значительная часть продовольствия группы. И случилось то, чего больше всего опасался Головин.

Лошадь, поддерживаемая за веревку шестью курсантами, где-то в начале спуска поскользнулась и стала заваливаться на бок, потеряв равновесие. Люди изо всех сил потянули за веревку, стараясь вернуть лошади устойчивость. Но веревка лопнула, трое курсантов, державшихся за оторванный конец, чудом удержались на ногах. Лошадь громко заржала и повалилась на бок, напрасно пытаясь упереться копытами в лед. Она сначала медленно, а потом все быстрее поползла к краю пропасти и исчезла в ней. Пограничники даже не услышали удара о дно. Отряд остался без продовольствия.

Остальных лошадей удалось спустить благополучно. Первый перевал был преодолен. Головин посмотрел назад, на крутой склон. Действительно, обратно дороги нет. Если бы пришлось снова штурмовать перевал, то с лошадьми это сделать было бы невозможно.

Короткий привал, и снова команда «По коням!». Стало очень холодно. Но люди крепились.


V

Несколько километров пути — и перед группой встало новое препятствие, о котором Головин даже не подозревал. На карте Головин видел небольшую речку, почти ручеек, казалось бы, не стоило принимать во внимание. Широких и глубоких рек в этих местах не встретишь. А сила течения этого ручейка, которому и имени-то не удосужились подобрать, на карте отмечена не была. Но течение было таким быстрым и сильным, что перед речкой группа вынуждена была остановиться. Вода неслась стремительно, как водопад, легко неся в своем потоке большие камни. С ходу такое препятствие не возьмешь, хотя глубина небольшая — метр-полтора. Но человека немедленно собьет с ног, ударит и разобьет о камни. Необходимо было наладить переправу, перебросить на противоположный берег канат и укрепить его там.

Перед Головиным, спешившись, стояли его люди. Усталые, измученные тяжелым переходом, голодные, ибо теперь приходилось экономить продовольствие. С гибелью лошади на перевале их запасы практически были сведены к нулю.

Командир объяснил положение и сказал:

— Кто добровольно решится перебраться на тот берег и закрепить там канат?

Добровольцами изъявили желание стать все десять курсантов.

— Кто хорошо плавает? — спросил командир.

— Я! — вызвался красноармеец Хмельков. — С детства приучен. Правда, не на горной реке вырос, но попробую.

Головин знал Хмелькова как добросовестного курсанта, смелого и решительного бойца в схватке. Он был сильнее и выносливее других.

— На тот берег первым отправится курсант Хмельков. Савичев, подберите ему самую сильную лошадь.

Для страховки Хмельков обвязался веревкой и направил коня к воде. Кипящий, стремительный поток мигом подхватил и лошадь, и всадника и понес вниз. Оба они чудом удерживались на воде. Им помогали веревки, соединяющие с берегом. С напряженным вниманием смотрели оставшиеся на берегу за тем, как всадник и лошадь борются с потоком.

Наконец курсант оказался на противоположном берегу. Он осмотрелся, нашел подходящее место и крепко-накрепко прикрепил два каната.

Началась переправа. Туго натянутые канаты, за которые держались всадники, помогали им удерживаться на поверхности, преодолевать сильнейшее течение. И все-таки дело шло медленно. На переправу каждого курсанта уходили десятки драгоценных минут. Еще какое-нибудь непредвиденное препятствие — и закон геометрии будет нарушен. Гипотенуза окажется длиннее суммы двух катетов.

Наконец речка была форсирована.

Но пограничников ожидало новое препятствие — подъем еще на один безымянный перевал. Он был немного положе, чем первый спуск. Но если учесть, что устали лошади и люди выбились из сил, а также для короткого отдыха не было времени, то станет понятным, что новый подъем был не из легких. Ослабевших лошадей приходилось с помощью тех же веревок втаскивать наверх. Однако люди не поддавались усталости. Да и лошади словно понимали, чего хотят от них беспокойные хозяева. Медленно, но верно одна за другой с тяжелыми вьюками они поднимались на перевалы.

Головин снова оглядел своих людей. Вид у них был явно не боевой. Сапоги разбились о камни и острые выступы льда, у многих отвалилась подошва, и бойцы оказались фактически босыми. Истрепалась и изорвалась одежда. Да и чувствовали многие себя неважно. Сказалась резкая смена температуры и высоты. В той же Лесновке сейчас стоял знойный июльский полдень, а здесь температура была значительно ниже нуля.

Во второй половине дня группа достигла спуска к горной реке Джанды-Арык, что значит «Живой источник». Это уже недалеко от линии государственной границы. Снова с помощью веревок начался спуск лошадей по крутизне склона. На карте того времени высоты не были обозначены. Это сейчас на любой карте можно найти отметку.

…Мергебаю до границы остались считанные километры. Он считал, что головной дозор уже достиг кордона и сейчас ждет подхода основных сил и обоза, чтобы в случае нужды прикрыть их. Можно было дать отдых людям, подождать подхода прикрывающих групп. У линии границы возможна встреча с каким-либо советским пограничным нарядом. Главарь приказал группе своих подчиненных выдвинуться к реке Джанды-Арык и в случае появления пограничного наряда отпугнуть его ружейным огнем.

…Группа Головина спускалась к «Живому источнику», когда из-за кустарника и из-за прибрежных камней ударили винтовочные выстрелы.

— Спешиться! — крикнул Головин. — Лошадей коноводу, а сами — в цепь. Савичев — к пулемету.

Разворачиваться в боевой порядок пришлось на открытом месте, под сильным ружейным огнем бандитов. К счастью, Мергебай послал не самых лучших своих стрелков к «Живому источнику». Иначе группе Головина пришлось бы плохо.

Савичев выбрал удобную позицию и короткими очередями стал стрелять по кустарнику и камням, за которыми засели бандиты. Под прикрытием его огня, стреляя на ходу, курсанты в боевой цепи пошли в атаку. Положение было критическим. Группа пограничников была как на ладони, а бандиты в укрытии. Нужно их выбить оттуда.

И тогда Головин приказал курсанту Сергееву:

— Быстро установить гранатомет и открыть огонь.

Первая граната разорвалась за камнями. За ней вторая. Гранатомет был далеко не совершенным, но сыграл свою роль. Бандиты впервые видели такое оружие и растерялись. Их было около полусотни, пограничников — одиннадцать. Однако гранатомет заставил людей Мергебая бросить свои выгоднее позиции и отступить в глубь советской территории. Путь к границе им отрезал пулемет Савичева.

Теперь предстояло решить, что делать дальше. Если преследовать отступающих бандитов, а это, несомненно, лишь часть банды, то можно упустить основное ядро. И оно пересечет границу километрах в шести выше по «Живому источнику».

К удивлению бандитов, пограничники не стали их преследовать, лишь немного постреляли для острастки. Головин приказал в боевом порядке двигаться к линии государственной границы, до которой оставалось несколько километров.

— Вперед, товарищи! Только вперед! — говорил он. — Сейчас каждая секунда дорога. Достигнем Казан-перевала и там перекроем границу.


VI

Мергебай был раздосадован донесением связного. У самой границы появилась группа пограничников из одиннадцати человек. И по всем приметам руководил ею Головин. Как он мог здесь оказаться? Не по воздуху же перелетел через хребты Тышкана, через недоступные ледники! Неужели кзыласкеры знают пути в горах, неведомые ему, Мергебаю? Через горы Тышкан ходила не только его банда. Весной прошлого года здесь проходил со своими людьми волостной управитель Аджибеков. Но и он пользовался той же дорогой, что и Мергебай. Другого пути в советский тыл не было. В этом бандит был глубоко уверен. Но каким же путем прошли пограничники?

Главарь банды разгневался. А в гневе он был страшен. Его камча в такие минуты гуляла по спинам тех, кто ему не угодил. Всю свою злобу Мергебай выместил на спине ни в чем не повинного связного.

Но сколько ни размахивай камчой, делу не поможешь. Нужно думать, как обмануть Головина и его людей. И Мергебай стал размышлять. Попытаться частью своих сил увлечь группу Головина в советский тыл, а основными силами перейти границу? Но Головин почему-то не стал преследовать боковое охранение банды и проследовал к Казан-перевалу, опередив Мергебая всего на один переход. Теперь без боя кордон не перейдешь. Нужно провести разведку во всех направлениях. Есть еще одна дорога — через Казан-перевал к озеру Казан-Куль, оттуда по руслу реки Хоргос — и граница.

До наступления темноты Мергебай выслал разведку к Хоргосу. Через час в стороне, куда ушли разведчики, раздались выстрелы. Сначала захлопали винтовки, потом заговорил головинский пулемет. Еще не вернулась разведка, а главарь уже понял, что и этот путь к границе отрезан. В такой переплет Мергебай попадал впервые. Но он пока не отчаивался, надеялся, что под покровом надвигающейся ночи удастся прорваться через кордон. И стал готовиться к прорыву.

Иван Головин разгадал замысел Мергебая и теперь знал, где его группа охранения, а где основное ядро банды.

Летняя ночь в горах наступает очень быстро, почти без вечерних сумерек. И вдруг в стороне, где укрылась банда, запылали костры. Зачем Мергебай их зажег? В первые минуты Головин не мог ответить на этот вопрос. Но, подумав, разгадал и этот коварный замысел. Если Головин начнет наступать, то идти вперед можно только на огни костров. Удары с флангов исключались: они были надежно прикрыты бурной горной рекой и скалами. Но в таком случае пограничники выйдут на освещенное огнем костров место и попадут под прицельный огонь невидимых бандитов.

И все-таки Головин дал команду двигаться вперед.

Сближение проходило в тяжелых условиях. Реку пограничники переходили вброд, ведя лошадей в поводу. Чтобы отличить своих от бандитов, Головин приказал курсантам прикрепить на спинах белые платки. Мера оказалась не лишней.

Мергебай выслал часть своих людей в засаду, впереди костров. У них была задача пропустить пограничников, а потом ударить им в спину.

Но Головин обнаружил засаду и частью своих сил ударил по ней. Завязалась перестрелка. В ход опять пошел гранатомет. И бандитский заслон отошел за линию костров. Огонь в них теперь некому было поддерживать. И они постепенно гасли. Приближался решающий момент схватки. Он должен был решить судьбу всего труднейшего ледового перехода. Удастся Мергебаю прорваться сквозь жидкую цепь атакующих пограничников — все усилия Головина пропадут даром. Головин понимал, что в ночной атаке одиннадцати против многих десятков бандитов невозможно уследить за каждым. Хорошо, если удастся пристрелить или пленить Мергебая. Иван сам с великой радостью пустил бы ему пулю в лоб. Но главное — сосредоточить все силы на разгроме ядра банды. Мергебая не сегодня, так завтра постигнет заслуженное возмездие.

Скоро костры почти погасли. В темном небе ярко засверкали звезды. Сейчас надо атаковать…

Не все бандиты ушли за линию костров. Остался один. С задачей во что бы то ни стало убить Головина. Для этой цели Мергебай выбрал не своего приближенного, которому в такой ситуации особенно доверять нельзя, а религиозного фанатика, внушив ему, что, убив русского командира, он искупит все свои грехи и сделает дело, угодное аллаху.

И бандит тщательно замаскировался в камнях, сжимая в руках английский винчестер. Он не выдал себя тогда, когда мимо него прошел головной дозор пограничников.

В нескольких метрах сзади двигался Головин и рядом — переводчик Лушник. Бандит подпустил их почти вплотную и тогда изготовился для стрельбы. Шорох услышал Лушник, мгновенно повернулся к камню и выстрелил. Два выстрела раздались почти одновременно, но Лушник нажал на спусковой крючок своего карабина на какую-то долю секунды раньше. Пуля свистнула над головой командира.

Эти два выстрела послужили сигналом для перестрелки.

Бандитский огонь все усиливался. Пограничники же экономили боеприпасы и стреляли только наверняка, лишь тогда, когда теснимый в наш тыл Мергебай пытался контратаковать.

Перед рассветом несколько курсантов прорвались к укрытию, где под охраной бандитов находились угнанные Мергебаем советские люди. Охрана бежала. Лушник отвел освобожденных в безопасное место, объяснив им, что после боя они будут отправлены в свои аулы. Радости освобожденных не было предела.

На рассвете, когда бой немного стих, один из курсантов доложил Головину:

— Со стороны Китая к границе подходит большая группа вооруженных людей.

Эту группу увидел и Головин. Кто это? Китайские пограничники, привлеченные шумом боя, или люди Мергебая, спешащие на помощь вожаку? Но кем бы они ни были, пока они не пересекли линию границы, открывать огня по ним нельзя. Следовало усилить огневой нажим на Мергебая. И гранатомет Сергеева снова заработал. Одна за другой полетели гранаты в стан врага.

Теперь Головин вынужден был наблюдать за полем боя и за линией границы. Он приказал Савичеву, вооруженному пулеметом, занять такую позицию, с которой можно было бы дать отпор людям, если они пересекут границу и бросятся на помощь Мергебаю.

Но те пока не решались пересечь рубеж.

Не получив помощи, Мергебай решил бросить все награбленное, оставил на произвол судьбы почти всю свою банду и с несколькими наиболее верными людьми сумел-таки прорваться по горной тропе за кордон.

Банда была деморализована. К вечеру она прекратила всякое сопротивление. Еще много часов потребовалось на то, чтобы собрать разбежавшийся награбленный скот, выловить оставшихся в живых бандитов.

Дорога в предгорья, в отряд свободна. Головин немедленно послал гонца в отряд с донесением о том, что приказ выполнен, банда Мергебая прекратила свое существование.

Но только через несколько дней, 28 июля, отряд встречал победителей. На горном перевале Менжилка их застал страшный буран. Полутораметровый снег засыпал все тропы, и двигаться было невозможно.

У подножия Тышканских гор группе Головина оказали медицинскую помощь. Люди, обессиленные боями, голодом и холодом, получили наконец отдых. Так закончился ледовый переход.

* * *

А что же Мергебай? — спросит читатель. — Неужели так и остался безнаказанным? — Нет, его судили по всей строгости советских законов, но значительно позже. Оправившись от разгрома, он собрал новую банду для нападения на один из сравнительно больших пограничных городов. Но чекисты узнали о замысле бандита и приняли все необходимые меры для уничтожения банды и ее вожака. Операция была блестяще выполнена. Мергебай перед приведением приговора в исполнение вел себя как последний трус и умер бесславной смертью.

Добавить комментарий

Просьба - придерживаться рамок приличия.
Реклама - удаляется.

Сегодня по календарю


19 января

1793 г. Король Людовик XVI признается виновным в измене и приговаривается к гильотине.
1825 г. Эзра Дегетт и его племянник Томас Кенсетт из Нью-Йорка патентуют способ консервирования в жестяных банках лосося, устриц и омаров.
1937 г. В СССР создается Совет Народных Комиссаров.
1966 г. Индира Ганди становится третьим премьер-министром Индии.

Родились:
1736 г. Джеймс Уатт (1736-1819), шотландский изобретатель, создавший паровой двигатель.
1809 г. Эдгар Аллан По (1809-1849), американский писатель, поэт, прозаик, критик, редактор.
1839 г. Поль Сезанн - французский живописец. Представитель постимпрессионизма
1900 г. Михаил Васильевич Исаковский (1900-1973), советский поэт, автор песен («Враги сожгли родную хату», «Катюша», «Снова замерло все до рассвета», «Дан приказ ему - на Запад…», «В лесу прифронтовом», «Одинокая гармонь»), Герой Социалистического Труда.

Из цитатника:


Цинизм - это юмор в плохом настроении.
Герберт Уэллс

Реклама

Счётчик посещений


8015116
Сегодня
Вчера
Эта неделя
Этот месяц
1414
5048
10139
57981

Сейчас: 2022-01-19 10:55:25
Счетчик joomla

ebc34d67be662e45