Поиск

Реклама

Календарь

<< < Январь 2022> >>
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
          1 2
3 4 5 6 7 8 9
10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23
24 25 26 27 28 29 30
31            

От В.И.Даля на всякий день и на разный случай:


 Чего девушка не знает, то ее и красит.
 И всяк тебе друг, да не вдруг.
 Змея кусает не для сытости, а ради лихости.
 Его копейка нищему руку прожжет.
 Кому кнут да вожжи в руки, кому хомут на шею.


Пограничными тропами - Геннадий Ананьев

1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 [0 Голоса (ов)]

Содержание материала



Геннадий Ананьев

ДЕРЕВЬЯ ПОМНЯТ ГЕРОЕВ


ВЫСТРЕЛ В КАЧА-БУЛАКЕ

Начальник поста Джар-Булак Морозов получил сведение: в пограничном селе кто-то распускает слухи, что Калима — колдунья. Сообщение насторожило Морозова, он доложил о нем в комендатуру и выехал в село, чтобы выяснить подробности и предупредить девушку.

Такое бывало и раньше. Обвинят басмачи кого-нибудь в колдовстве, в отступничестве от веры и, прикрываясь этим, якобы народным, обвинением убьют неугодного им человека. Видно, и на сей раз готовилась расправа над Калимой за то, что она в тридцатых годах помогала, пограничникам, была в коммунистическом отряде, а совсем недавно по ее сообщению пост задержал большую группу контрабандистов.

На границе последние два-три года (шел тысяча девятьсот тридцать шестой) было относительно спокойно. Давно разгромлены банды Джантая и Имамбекова; стали забываться кровавые дела бандита-одиночки Келеке, приносившего много хлопот пограничникам; уже засыпал песок горки пулеметных гильз на Актамской тропе, где двадцать шесть пограничников уничтожили банду в двести пятьдесят сабель; легендой стал ледовый поход в горы Тышкан одиннадцати пограничников, разгромивших банду Мергебая; зеленые ветви деревьев укрыли могилы погибших в битвах с басмачами рядовых Ефремкина и Иваненко, командира отделения Симачкова и предательски убитого заместителя начальника заставы Нагорного. Преданиями стали неравные бои с захлебывающимся треском пулеметных очередей, дикими воплями басмачей, лавиной атакующих горстку солдат в зеленых фуражках. Коммунистические отряды, созданные жителями приграничных сел в помощь пограничникам для борьбы с басмачами, уже пахали землю, пасли скот. Остался лишь один — Кочукбаев Манап, но и тот был вооружен лишь топорами да пилами: комотрядовцы заготовляли лес для строительства новых застав.

Нарушители границ — контрабандисты и агенты гоминдановской разведки, да изредка чирики, солдаты Гоминдана, время от времени пытались спровоцировать пограничников.

И вот снова старый басмаческий прием: вначале слухи, потом нападение на село, кровь, смерть. Нужно было усилить охрану жителей, и Морозов каждую ночь стал высылать к селу пограничные наряды.

Но выстрел прозвучал утром в ущелье Кача-Булак.

Это широкое ущелье начиналось в нескольких километрах от села, уходило между гор в тыл и, круто поворачивая и сужаясь, упиралось в невысокую гору. Склоны Кача-Булака густо поросли малиной и шиповником. Сельчане часто ходили сюда за ягодами, встречая иногда в малинниках медведей. За горой начиналось другое ущелье. Оно петляло, поворачивало то в тыл, то к границе и, наконец, выходило к пограничным знакам. Здесь-то и заготовляли комотрядовцы лес.

Было темно, когда подводы выехали с заставы и направились к месту заготовки леса. Ехали молча: еще не отвыкли от тех тревожных дней, когда громко сказанное слово могло принести смерть всему отряду; но скрип несмазанных осей был слышен далеко и говорил о том, что хозяева не очень-то заботятся о маскировке.

На горе, в которую упирается ущелье Кача-Булак, подводы остановились: Кочукбаев Манап заметил приближавшихся всадников и решил дождаться их, а потом спускаться вниз.

Солнце уже всходило, осветив пик Хан-Тенгри, гладкостенной пирамидой возвышающийся над снежными вершинами гор. Лучи осветили одну из ее граней, другие две были темными. Свет, тень и расстояние создавали ощущение того, что над горами возвышается не пик с ледниками и пропастями, а вытесанный из гранита людьми или духами огромный памятник. Манап любил горные восходы. Любуясь ими, он замечал, есть ли возле пика тучи. Если есть — будет ветер, непогода, если нет — жди хорошего, дня. Так говорилось в легендах, созданных о высокой горе, названной народом «Подножием божьего трона». Это подтверждала и жизнь.

— Хороший день будет: чистый Хан-Тенгри, — проговорил молодой высокий джигит Киякпай Сандыбаев.

— Да, чистый, — согласился Кочукбаев. — Много заготовим.

Подъехав, Морозов поздоровался, не слезая с коня.

— Не нравится мне все это. Каждый день у села, а никого нет. Что замышляют?!

— Зря, начальник, тревожишься. Какие теперь басмачи! Всех перебили, — ответил Кочукбаев.

— Видно, не всех. Вспомни, Манап, как раньше налеты делались.

— Похоже, начальник, очень похоже.

— Вы бы хоть винтовки взяли.

— Зачем, мы бревна рубим.

— С завтрашнего дня без оружия не выезжать!

— Хорошо, раз приказываешь.

Пожелав хорошо поработать, Морозов махнул рукой коноводу и пустил коня рысью по лесной дороге к заставе. Кочукбаев посмотрел им вслед, покачал головой.

— Ни днем ни ночью не спит. Беспокоится. Может, он прав. Многие еще бандиты живыми ходят.

— Много, ой много, — согласились другие комотрядовцы.

Помолчали. Каждый из них знал, что такое басмачи. Они видели порубленные трупы пограничников и своих товарищей-комотрядовцев, слышали о том, как глумятся басмачи над пленными, знали и видели многое, но уже стали забывать, а сейчас, видно, вспомнили.

— Поехали, — прервал молчание Манап.

— Конечно. Зря столько времени потеряли.

Подводы, оглашая окрестность скрипом, медленно начали спускаться в ущелье.

Солнце поднялось из-за гор и скользнуло по крышам Нарынкола. Лучи его будто разбудили сельчан. Задымились глиняные печки летних кухонь, женщины торопливо доили коров и выгоняли их на улицу. Вот уже стадо, все увеличиваясь, брело по центральной улице к выходу из села. Пыль, смешиваясь с дымом очагов, поднималась над крышами домов; пылинки искрились в лучах солнца, прыгали, как будто водили хоровод, радуясь теплу.

Обгоняя стадо, спешили из села девушки в ярких ситцевых платьях. В руках они несли сплетенные из тальниковых прутьев корзины. Среди девушек была и Калима.

Как только девушки вышли за околицу, из трубы одного из домов, стоящих на окраине села, поднялся столб черного дыма и медленно поплыл над домами, теряясь в пыльном воздухе. И сразу же на той, китайской, стороне человек, одетый в полосатый халат, быстро спустился с сопки, вскочил на коня, стоявшего в укрытии, и ускакал в горы. Все это заметил выгонявший стадо пастух Бектембергенов.

«Сигнал басмачам дал Джалил, байский шакал», — с гневом подумал Бектембергенов. Он крикнул своему подпаску Жаппару: «Постереги стадо! Я скоро вернусь!» — и поскакал на заставу.

Комотрядовцы распрягли лошадей, сняли куртки (все они были одеты в солдатское обмундирование) и принялись за работу. Четверо стали пилить сосны, двое обрубать ветви с деревьев, спиленных еще вчера.

— Берегись!

Высокая сосна вздрогнула, постояла немного неподвижно, будто раздумывая, падать или нет, потом медленно начала клониться; вот она, ломая встречающиеся на пути сучья соседних деревьев и свои, с шумом повалилась наземь, подмяв небольшую, еще совсем нежную сосенку, только что начавшую тянуться к солнцу.

Снова пила врезалась в мягкий ствол дерева, снова застучали топоры, и никто не заметил, как к месту заготовки леса подъехали трое всадников.

— Не шевелись! — прозвучала громкая и властная команда.

Комотрядовцы увидели всадников с карабинами в руках.

— Бросай топоры! Выходи на поляну! — приказал один из всадников. — Скорей, если жить хотите!

Все это было так неожиданно, что комотрядовцы растерялись, побросали топоры и один за другим стали выходить на поляну. Только в руках Манапа остался топор.

— Не будете стрелять, пограничников испугаетесь, — спокойно заговорил Кочукбаев, потом повернулся к своим товарищам: — Бери топоры! Отобьемся!

Окрик Кочукбаева подействовал — все кинулись к топорам, но было уже поздно: из-за деревьев выехало десятка два всадников.

— Связать! — скомандовал один из них.

Манап, подняв топор, пошел ему навстречу. Но кто-то сильно ударил его прикладом в спину, он упал, лезвие топора врезалось в землю.

— Связать! Здесь останутся четверо. Остальные — вперед!

Всадники двинулись в сторону ущелья Кача-Булак.

Больше получаса сидели связанные комотрядовцы на краю небольшой поляны. Было жарко, хотелось пить, болели туго перетянутые руки и ноги, но ни говорить, ни шевелиться было нельзя. Каждого, кто пытался сделать это, били сапогами.

Далеко в ущелье прозвучал выстрел, почти сразу же за ним — второй, потом третий. Снова стало тихо. Связанные сидели молча, молчали и те четверо; но теперь их загорелые, обветренные лица с редкими черными бородами не были безразличными, самодовольными — эти лица выражали беспокойство.

Через несколько минут частая стрельба стала слышна совсем близко. На горе между двумя ущельями, как поняли комотрядовцы, начался бой. Басмачи плотней окружили пленников, направив на них стволы карабинов. Неожиданно на поляну выскочили два всадника.

— Скорей уводить нужно этих! — спрыгнув с коня, крикнул один, высокий, толстый в цветной чалме и полосатом халате. Халат выбился из-под кушака и топорщился на груди, между полами его была видна грязная домотканая рубашка и рукоятка маузера у волосатой потной груди.

— Скорей! Скорей!

Комотрядовцев подняли, связали между собой длинной веревкой, конец которой взял один из басмачей, усевшись на коня, и повели к границе, подгоняя прикладами.

Те, что прискакали от перевала, замыкали конвой, ведя басмаческих лошадей в поводу, и криком торопили идущих: «Скорей! Скорей!»

Частые выстрелы из винтовок и треск пулеметных очередей слышались совсем рядом, и пленники надеялись, что пограничники успеют отбить их, но граница все приближалась и приближалась, а бой затихал.

* * *

Морозов подошел к столу, налил в стакан крутого холодного чаю, выпил и снова, вернувшись к висевшей на стене карте участка заставы, стал внимательно рассматривать ее. Казалось, он был спокоен и смотрел на извилистые голубые линии речек и ручейков, на ущелья и горы, чтобы, как он это делал и раньше, выбрать маршрут очередному наряду, но спокойствие это было только внешним. Морозов не спал уже больше суток. Он составил и отправил в комендатуру донесение о бое с басмачами, сообщив в этом донесении о том, что коммунистический отряд Манапа Кочукбаева басмачи увели за границу, и просил разрешения потребовать через пограничные власти Китая их возвращения. Не дожидая ответа из комендатуры, он вызвал представителя погранстражи. Через несколько часов встреча должна состояться, а из комендатуры все еще никто не приехал, не вернулся и посыльный, хотя на донесении Морозов поставил «аллюр три креста»[1].

Начальник поста злился на себя за то, что не смог уберечь комотрядовцев от басмачей. Он, правда, утешал себя тем, что произошло это случайно (маршрут басмачей был по тому месту, где работали комотрядовцы), но от этого на душе у него не становилось спокойнее.

Вроде бы все шло хорошо. Пастух Бектембергенов своевременно сообщил на заставу о сигнале, который подал бандитам бывший байский приближенный Жалил, и застава успела сделать засаду недалеко от того места, где собирали ягоды девушки. В ущелье после боя остались навсегда сорок два басмача; в руках у пограничников и Жалил — теперь у басмачей не будет связи с селом, теперь, поняв, как дорого обходится попытка напасть на советских людей, бандиты больше не сунутся к селу. Но шестерых комотрядовцев басмачи все же захватили.

Сейчас Морозов смотрел на знакомые ему голубые, черные и коричневые извилистые линии карты, анализировал свои действия, мысленно ругал себя за то, что не смог определить маршрут басмачей, и за то, что не выслал к лесорубам людей сразу же с заставы, даже не подумал, что их могут захватить в плен; он понимал — басмачи сорвут зло за свои потери на комотрядовцах, продумывал предстоящий разговор с представителем погранстражи, считая, что этот разговор должен быть ультимативным.

Морозов был почти убежден, что в комендатуре поддержат его мнение, но все же с волнением ждал оттуда сообщения, пил стакан за стаканом круто заваренный, почти черный холодный чай.

* * *

— Что они с нами сделают? Скажем — дровосеки мы, на заработки пришли, — вполголоса говорил Киякпай. — Главное, чтобы все одно и то же говорили.

— Ты прав, — подтвердил Манап. — Фамилии другие придумаем. Пытать будут — молчите. Долго здесь не пробудем. Пограничники потребуют вернуть нас.

Комотрядовцы сидели в углу большого сарая-сенника на голом холодном полу и подбадривали себя разговорами.

— Не те годы сейчас, чтобы басмачи страх наводили.

— А кто главарь у них?

— Новый какой-то. Старых я всех знаю, — ответил на этот вопрос Кочукбаев. — Ни с одним из них не приходилось встречаться. Может, из тех, что из Киргизии через наши места прорвались.

— Видно, из Киргизии, — согласился Сандыбаев. — Многих тогда побили, но многие и ушли. Подняли голову. Ну ничего, придет им конец.

— Вначале с нами покончат, — проговорил кто-то совсем тихо.

— Не посмеют. Мы советские люди. Нас защитит страна! — возбужденно заговорил Манап. Черные глаза его блестели даже в полутьме, окружавшей их, рука рубила воздух в такт словам. — Мы не скот!

В это время заскрипели ржавые дверные петли.

— Выходи по одному. Ты! — вошедший указал пальцем на Манапа. — Побыстрей шевелись.

Кочукбаева подвели к группе людей, сидевших возле юрты на разостланной кошме и пивших кумыс.

— Пограничник?! — спросил его толстый мужчина и отхлебнул из большой деревянной чашки глоток кумыса.

У Манапа спазма перехватила горло — ему хотелось пить, глотнуть хотя бы один глоток душистого кумысу, но он скрыл от взглядов сидящих это желание. В толстом человеке он узнал того басмача, на которого кинулся в лесу с топором. «Главарь», — определил он. Кочукбаев обвел всех сидящих взглядом — знакомых лиц не было.

— Нет. Я — крестьянин, — Манап отвечал спокойно, стоял прямо и смотрел в глаза спрашивающему.

— Почему в солдатской форме?!

Кочукбаев стал объяснять, что они нанялись заготовлять дрова и лес пограничникам и что те дали им одежду, хорошо кормят и хорошо платят.

— Врешь, желтая собака! — крикнул главарь, потом спокойно, с усмешкой обратился к сидящему рядом горбоносому басмачу: — Развяжи ему язык, Абдулла.

Бич просвистел в воздухе и больно врезался в спину.

— Говори!

— Я сказал правду.

Снова удар бича, снова вопрос. Били, пока Манап не упал. Тогда его оттащили в сарай и пригласили «на беседу с аксакалами» другого комотрядовца. До вечера «побеседовали» со всеми. У всех были коричневые рубцы на спинах. Все молчали, думали. Только редко кто-либо бросит одно, другое слово, обзовет басмачей шакалами, вздохнет по поводу медлительности пограничников, и снова — молчание.

Ночью их не трогали. А утром, как только солнце осветило одну грань Хан-Тенгри, двери сарая с жалобным скрипом открылись вновь.

— Кочукбаев Манап, выходи!

«Кто-то предал. Теперь крышка!» — эта мысль возникла внезапно и так же внезапно исчезла. Манапу стало даже стыдно от этой, ничем не обоснованной мысли. Он посмотрел на своих товарищей, с которыми не раз смотрел смерти в глаза: «Нет, они не могли предать. Кто-то из басмачей знает меня».

Манапа привели к юрте. Те же лица в том же полукруге, те же деревянные чашки, наполненные кумысом, то же нестерпимое желание выпить хотя бы один-единственный глоток холодного напитка.

— Слышал, Кочукбаев, о тебе много. Говорят, хорошим проводником у пограничников был, прислуживал им, вот и увидел своими глазами. Садись, гостем будешь, — с язвительной усмешкой заговорил главарь.

— Я требую, чтобы вы вернули нас домой! Вы ответите за все ваши бесчинства!

— Ты разве забыл наш обычай? Не отведавший угощения гость оскорбляет хозяина, а оскорбленный вправе мстить.

Кочукбаеву поднесли чашку, наполненную пенистой мочой.

— Угощайтесь.

Манап отвел рукой чашку: «Я не гость. Я — пленник». Тот, кто подавал «угощение», со всей силой ударил Манапа чашкой по голове. Из рассеченного уха начала капать, смешиваясь с мочой, кровь, но Манап устоял на ногах и даже не сделал попытки вытереть мокрое лицо и кровь. Он напряг всю силу воли, чтобы казаться спокойным. Высокий, плотный, в туго обтягивающей грудь гимнастерке, он был похож на солдата; черные глаза его смело смотрели в лицо главарю банды.

— Неверным продался! Против своих, казахов, идешь! — сквозь зубы цедил главарь, а потом, будто почувствовав, что сказал не то, что хотел сказать, хитро улыбнулся: — Аксакалы, гость не принял угощения. Он оскорбил нас, отступил от обычаев предков. Вы все свидетели. Какое полагается за это наказание?

— Смерть!

Кочукбаев стоял со связанными волосяной веревкой руками у края неглубокого оврага под старым карагачом. Одна ветка, низко склонившись над землей, была как раз перед глазами Манапа. Сквозь шершавые темно-зеленые листья просвечивалась снежная вершина далекой горы, Манап смотрел на листья, на далекий белый снег и старался вспомнить, где он видел такую же ветку и такую же снежную вершину, белевшую сквозь листья. «Где?! Где?!» — напрягал он память, как будто от ответа на этот вопрос могло что-то измениться в его положении. Наконец он вспомнил: у Красной сопки. Он даже обрадовался тому, что все еще помнит такие мелкие детали прошлого.

Тогда Манап вез хлеб и консервы пограничникам, которые несколько суток, укрывшись в лесу, ждали банду. Он еще издали услышал стрельбу и пустил коня галопом, чтобы помочь друзьям, но опоздал. Семь связанных басмачей сидели под развесистым деревом, один солдат охранял их, четверо несли из-за Красной сопки красноармейца Крепомкина. Пуля пробила ему голову. Манап долго смотрел на убитого солдата, с которым не один раз ходил по следам басмачей, потом поднял голову и увидел сквозь листья белые шапки гор.

— Горы вечны, человек — нет, — задумчиво сказал он.

— Война, Манап, война! — ответил тогда командир отделения Федор Невоструев.

Но теперь нет войны, той войны, жестокой, убивающей всех без разбору. Но почему нет? Вражда есть, вражда будет. Разве они добровольно отдадут жирный кусок бараньего курдюка и власть?

Все эти воспоминания и мысли, вызванные воспоминанием, так захватили Манапа, что он, услышав лязг затворов, не сразу осознал, что за его спиной басмачи заряжают карабины.

«Война, Манап! Война!»

Тут он заметил на темном, почти черно-зеленом листке красную с белыми пятнами божью коровку. Она торопливо ползла вверх и, добравшись до ножки листка, расправила крылья и полетела. Манап посмотрел ей вслед, и снова вспомнился ему окровавленный пограничник — командир отделения Симачков, умерший на руках у женщины, жены офицера. «За что льется кровь?!»

— Приготовиться! — громко прозвучала команда, и Манап почувствовал, что в спину ему направлены стволы карабинов. Он напрягся — очень хотел жить, ему хотелось крикнуть: «Не убивайте!» — но сдержал себя. Остался стоять во весь рост. Стоял и ждал залпа.

Минута, вторая, третья — минуты мертвой тишины, минуты напряженного ожидания смерти; Манап начал терять контроль над собой, хотя все еще стоял, казалось, гордо.

— Стой, — тихо прозвучал тот же голос, который несколько минут назад командовал: «Приготовиться!» Но от этого тихого «стой» Манап вздрогнул.

Его снова подвели к сидящим полукругом у юрты на кошме «аксакалам».

— Мы решили так: ты останешься жить, но будешь калекой. Пусть все, кто забывает наши обычаи, видят, как наказывает отступников аллах.

И как бы подтверждая сказанное, ременный бич больно хлыстнул по спине Манапа. Били долго. А когда притащили его в сарай, там были уже приготовлены две петли. Он почти безразлично смотрел на них и не сразу понял, что с ним хотят сделать, не понял даже тогда, когда ему на ноги стали надевать петли.

— Запомните, вы — желтые собаки! Со всеми, кто отступит от законов корана, будет то же! — неторопливо и громко проговорил главарь, обращаясь к сидевшим комотрядовцам. Затем он повернулся к палачам. — Тяните!

Зашуршали волосяные веревки по стропилам, сбивая труху с обгнивших сверху бревен и подтягивая ноги Манапа вверх. Кочукбаев увидев стропила, часто набитые на них доски, клочки соломы, выбившиеся из-под досок, увидел большой сучок на одном из бревен — сучок был коричневый, с капельками смолы. «Не поддается времени — совсем свежий», — мелькнуло в помутневшем сознании, и в то же время он ощутил боль от удара бичом, почувствовал, что кровь пошла из носа и ушей, ощутил солоноватый вкус крови во рту и потерял сознание.

* * *

Очнулся Кочукбаев от нестерпимой боли в спине. Он застонал, открыл глаза и увидел Морозова, а рядом с ним незнакомого человека в белом халате. На тумбочке, стоявшей у кровати, лежали порошки, таблетки, шприцы, стояли бутылочки с какой-то мутной жидкостью.

— Больница? — спросил Манап.

— Не уберегли, друг, мы тебя.

— Теперь будет жить, — спокойно сказал доктор. — Будет жить. Крепкий человек.

— Солдат! — подтвердил Морозов. В голосе его звучали нотки гордости. — Настоящий солдат!

— А что с остальными? Где они? Долго мы были там?

— Долго, Манап, долго. Протест комендант писал. Еле вытребовали. А остальные все живы и здоровы. Ну ничего, мы еще отомстим. Мы еще, Манап, повоюем.

— Повоюем, начальник, обязательно повоюем.



ПЕРВЫЕ ШАГИ


4 ноября 1923 года Никите Самохину, начальнику взводного боевого участка Тасты, было приказано сдать свой взвод, немедленно выехать в Милютинку и принять участок границы, охраняемый взводом отдельного пограничного кавалерийского эскадрона. Участок этот в то время был самым беспокойным. Через перевалы Иштык и Бедель ходили большими группами вооруженные контрабандисты, в горах, плохо еще изученных пограничниками, скрывались бандиты-одиночки и мелкие басмаческие шайки, на этом участке полтора года назад погиб командир эскадрона Кукарькин.

Много раз полк в годы гражданской войны хоронил своих товарищей. Могилы бойцов 20-го кавалерийского остались под Царицыном, в песках Туркмении, степях Казахстана — много раз гремели прощальные залпы салюта и звучали слова клятвы: «Жизнь — за жизнь!» Тогда шли бои, бои жестокие, и каждый понимал, что жертвы неизбежны. Теперь же нет фронтов, теперь — граница. Не сразу люди, привыкшие к открытым боям, поняли, что такое граница, научились воевать по-новому, но они упрямо учились этому, иногда ценой своей жизни. Полк тяжело переживал каждую потерю, особенно первую — командира эскадрона, погибшего при преследовании бандитов Бойко и Малинина. Каждый командир, каждый красноармеец знал подробности этой операции, об этом много говорили, много думали.

Часто думал об этом Никита Самохин и, иной раз не желая этого сам, делал вывод: гибель Кукарькина — результат неумелых действий. Сейчас Самохин, ехавший на участок, где был похоронен командир эскадрона, естественно, вспомнил о той операции.

Бойко и Малинин, приговоренные за убийство и грабежи к расстрелу, обезоружив охрану, сбежали из тюрьмы и продвинулись к границе. Группу пограничников, выделенную для поимки бандитов, возглавил Кукарькин. Заметив погоню, Бойко и Малинин замаскировались и открыли огонь по пограничникам в упор.

«Нужно было обойти, нужно было самим сделать засаду, — в какой уже раз думал Самохин. — Но для этого нужно хорошо знать все горные тропы, иметь добровольцев-проводников. Нужно быть хитрее».

И хотя, делая такой вывод, Самохин сомневался, прав ли он, упрекал себя в кощунстве над памятью о погибшем боевом друге, действиям которого всегда подражал, все же, сомневаясь и упрекая себя, он не мог думать иначе. Позже, когда Самохин научился воевать с басмачами, контрабандистами и шпионами, он не мог без улыбки вспоминать о своих сомнениях: потом, через пять лет, когда солдаты задержали при переходе границы Бойко, задержали легко, без выстрела и связанного привели к Самохину, он посчитал это будничным делом. На многое он потом стал смотреть по-иному, но тогда, по дороге в Милютинку, предполагал и сомневался — тогда он делал первые, не совсем уверенные шаги по границе. Лишь в одном Самохин был уверен твердо: охранять границу нужно с помощью местных жителей-бедняков. С ними должна быть боевая дружба.

А в Милютинке как раз и не хватало этой дружбы. Командира взвода Албина, которого ехал сменять Самохин, в селах и аулах не уважали, а боялись. Все знали — не угодишь, схватится левой рукой за свою окладистую бороду, зажмет ее в кулак, а правой за револьвер: «Я вас научу уважать Советскую власть!»

О его несдержанности слагали анекдоты, да и было отчего. Пригласили как-то Албина сельчане на престольный праздник. Дело обычное — принято в селах приглашать пограничных начальников на все праздничные вечера, и никто никогда, если, конечно, обстановка позволяла, не отказывался от таких приглашений. Пошел и Албин. А там — поп. Оскорбился этим начальник участка, но поначалу сдержал себя. Выпив же стопку-другую самогонки, подошел к иконе «Сорок святителей», ткнул пальцем в одного из святых и спрашивает попа:

— Благочинный, как святого звать?

— Не богохульствуй, — ответил тот. — Оно ведь так: ты святого обидишь, он тебя тоже. Ваших-то и так, смотри, убивают.

— А, шкура, басмачам подпеваешь!

Зажал Албин в левый кулак свою бороду, мнет ее, потом на попа кинулся. Тот тоже не из робких оказался — сдачи дал. Пошла потасовка. Албин одолел, вытащил попа на улицу, запряг в сани и, размахивая наганом, погнал его по улице. Судить хотели Албина, да поп простил.

«Поп, конечно, не помощник нам, — рассуждал Самохин, вспоминая тот случай, — но нельзя же издеваться над человеком. Да и верующих в селах еще много. Не наганом запугивать, а убеждать их нужно».

На рассвете Самохин въехал в село. Ставни в обшитых тесом пятистенниках, часто стоявших вдоль улицы, еще не раскрывались. Было тихо, только изредка из глубины какого-нибудь двора сонно тявкнет собака да пропоет свою утреннюю песню петух. Село еще спало, и странно было слышать в этом утреннем спокойствии села скрип полозьев и видеть сани с сеном, медленно двигающиеся по дороге.

— Куда в такую рань, мужики? — догнав первые сани, спросил Самохин.

Закутанный в тулуп мужчина повернул голову к Самохину, сняв варежки, запустил пятерню в заиндевевшую пышную бороду и вздохнул.

— С бородой-то ведь жаль расставаться. Да и грех без нее.

— С какой бородой?

— Со своей, с какой же еще!

Самохин ничего не понял из этих ответов и, остановив едущих, стал расспрашивать их подробнее. Они вначале нехотя отвечали на вопросы, потом разговорились.

— Албин сбрил свою бороду и сказал, что ежели не привезем по возу сена, то и нам сбреет.

— Видать, сена у него не достает.

— Коней нечем кормить, стало быть.

— А как без бороды?! Грех на душу кто брать хочет?! Он-то — безбожник!

Самохин, слушая мужиков и понимая, какое самовольство допустил Албин и как обижены мужики на него за то, что он оскорбил их обычай (обычай староверов — не брить бороды), представил его самого без бороды с размахивающим перед лицами сельчан наганом и не мог удержаться от улыбки.

— Смешного-то, парень, здесь ничего нет!

— Да я не над вами — над ним.

— И то верно. Наганище выхватил — давай! Пришел бы, сказал: так, мол, и так, сена нет. У нас завсегда излишки найдутся. Без ругани можем дать. Взаймы ли, так ли совсем.

— Вот что, товарищи, поезжайте домой. Теперь вместо Албина я буду командовать. Если действительно с сеном туго — попрошу вас помочь.

— Ну слава те господи! — заулыбались, поглаживая бороды, мужики. — Мы что, мы завсегда поможем.

К обеду 7 ноября Албин и Самохин подписали рапорт о сдаче и приеме взвода. Все имущество, оружие и кони были уже осмотрены (сена действительно оставалось очень мало, а полк обещал подвезти его не раньше, как через неделю), новый командир взвода познакомился с личным составом, выяснил обстановку — она была тревожной: ожидался переход границы большой группы контрабандистов, и Албин еще до приезда Самохина выслал на перевалы Бедель и Иштык на несколько суток усиленные наряды. Возглавил их помкомвзвода Бравиков.

Самохин наметил на второй день праздника выехать на охраняемый взводом участок, чтобы проверить наряды, познакомиться с местностью и границей, и сейчас, развернув карту участка, изучал ее, намечал маршрут. От этого занятия отвлек его стук в дверь. Вошел дежурный и доложил, что из села пришел мужик и хочет говорить с новым командиром.

— Пусть заходит, — распорядился Самохин и встал, свернув карту, из-за стола, чтобы встретить гостя.

В канцелярию вошел тот самый сельчанин с пышной черной бородой, который ехал на последнем возу с сеном и к которому Самохин обращался с вопросом: «Куда в такую рань, мужики?»

— А-а, старый знакомый. Ну здравствуй! С чем пожаловал?

— На Иштыке, командир… Как звать тебя-то?

— Никита. Никита Самохин.

— На Иштыке, Никита, что-то случилось. Поехать бы тебе туда надо. Только не сказывай, что я приходил.

— Хорошо. Спасибо тебе! И вот еще что. Коней на самом деле кормить нечем. Через неделю привезут, а пока вы бы взаймы воза три подбросили. Прессованным отдам.

— Это можно, — подумав немного, ответил бородач. — Только отдавать незачем, так привезем. Мужики уже решили. Ну ты, Никита, спеши на перевал. Мне тоже пора идти.

Как только гость вышел, Самохин приказал дежурному подготовить, по тревоге, шесть красноармейцев и сам начал быстро одеваться. Ему было и радостно, что с первых дней работы началась завязываться дружба с сельчанами, и вместе с тем он был сильно обеспокоен сообщением бородача. Он не стал задавать ему вопросов потому, что ответы на них никак не изменят положение дел, еще и потому, что человек, может быть, не знал всего или не желал сказать всего, а пришел просто из уважения предупредить, вопросы же, требующие ответа на то, что он не хотел рассказать или не знал, поколебали бы это уважение. Человек пришел, боясь осуждения, боясь мести, — такое нужно было учитывать, и Самохин не задал ему ни одного вопроса, хотя с первого же слова встревожился и сам себя спрашивал: «Что случилось?! Что?!»

«Все выяснится там, на перевале», — заставлял себя успокоиться Самохин, но с волнением не мог справиться. Он торопливо оделся, также торопливо вышел на крыльцо, запрыгнул на подведенного коня.

— За мно-о-ой! Галопом ма-а-а-арш!

Морозный воздух обжег лицо, но Самохин даже не заметил этого. Он скакал впереди отряда и думал: «Что случилось?! Что?!»

В горах стало еще холоднее. Самохин то и дело тер шубенкой щеки, нос, нагонял к лицу кровь — вдохнув полной грудью и затаив дыхание, склонялся к луке и прижимался к ней грудью, от этого кровь приливала к лицу, и оно меньше мерзло; он чаще стал поглядывать на ехавших за ним красноармейцев (не поморозились ли?), заставлял и их тереть щеки, «давить грудью на луку».

Прошло около пяти часов. Лошади устали, приходилось ехать только рысью или шагом. Под вечер, когда уже начало смеркаться, достигли они наконец перевала.

На самом перевале и на обратном спуске лежали запорошенные трупы. Их было много, этих одетых в полосатые халаты, бекеши и полушубки замерзших, скорченных трупов — десятка два. В центре лежали раздетые и изуродованные красноармейцы. Их лица замела пороша, в широкие ножевые раны набился снег.

— Ваш помощник Бравиков, красноармейцы Усманбаев, Иванов и Саблин, — проговорил, обращаясь к командиру взвода, кто-то из красноармейцев, когда пограничники спешились и, сняв шапки, остановились возле убитых товарищей. — Вот вы и познакомились с ними.

Самохин ничего не ответил, он посмотрел на изуродованные трупы пограничников, на убитых ими врагов и подумал: «Геройски бились. Но кто расскажет об их геройстве, кто расскажет, что здесь произошло?»

Красноармейцы начали осматривать местность, чтобы по каким-либо признакам определить ход боя.

— Товарищ командир! — обратился один из них к Самохину, поднимая кожаную полевую сумку, валявшуюся шагах в двадцати от убитых пограничников. — Сумка Бравикова. Отбросил, видно.

Все столпились вокруг найденной сумки, будто в ней была скрыта тайна боя и смерти хозяина. Самохин же, взяв сумку, стал просматривать ее содержимое и обнаружил смятый, протертый на сгибах листок. Это было свидетельство, выданное дунганину Ги Юну, жителю села Марьяновки, на право ведения мелкой розничной торговли.

Через несколько минут, отправив одного красноармейца для связи на перевал Бедель и приказав остальным везти убитых пограничников в расположение взвода и положить их в баню, чтобы они оттаяли и их можно было обмыть перед похоронами, Самохин то рысью, то галопом скакал в Милютинку. Лошадь он не жалел, думая лишь о том, чтобы успеть еще ночью вернуться во взвод, а к рассвету успеть в Марьяновку, которая была в двенадцати километрах от Милютинки.

— Поднажми, милый! — обращался он к коню. — Надо, друг, надо!

Конь, привыкший к голосу хозяина, понимал его и убыстрял бег. А командир взвода мысленно уточнял детали действия: оставить во взводе уставшую лошадь, на кошевке доехать до Марьяновки к председателю Совета, с ним — к дунганину. «Расскажет все. Заставлю рассказать!» — убеждал себя Самохин, хотя сам еще не знал, что предпримет, чтобы заставить говорить Ги Юна. Самохин был твердо уверен, что дунганин пока еще не ушел из дому, предполагая; что пограничники еще ничего не знают о бое на Иштыке, а утром уйдет в горы, чтобы переждать там несколько дней до выяснения намерений пограничников. Он был уверен, что торговец обязательно будет отказываться от всего. Самохин торопил коня, чтобы неожиданно захватить Ги Юна, и до самых мелких подробностей разрабатывал план действий и продумывал предстоящий разговор с председателем Совета и задержанным.

Самохин едва успел. Они подъехали к небольшому глинобитному домику как раз в тот момент, когда хозяин в полушубке и валенках, с перекинутым через плечо хурджуном спустился с крыльца.

— Куда собрался? — осадив коня, выпрыгнул из кошевки Самохин. — Садись, подвезем.

— Моя… Мне в гости надо. Торговать надо. В аул надо, — быстро заговорил дунганин, низко кланяясь и приторно улыбаясь. — Спасибо тебе, начальник! Моя… Я пешком. Привык я, привык.

— А ну, посмотри мне в глаза! — прервал его Самохин. — Где вчера был?

Ги Юн поднял голову. Лицо его продолжало улыбаться приторной улыбкой, а глаза беспокойно смотрели то на командира взвода, то на председателя сельского Совета.

— Нигде не был. Дома был, — снова залепетал, почтительно склонившись, Ги Юн.

— Садись, Ги Юн, в кошевку. В Покровке поговорим, — спокойно пригласил торговца Самохин.

Ги Юн сидел на краешке стула, на все вопросы отвечал охотно, покорно кланялся, не вставая со стула, и приторно улыбался, но то, что он был в сыртах, отрицал; он божился, бил себя в грудь, доказывая, что он любит советские законы и никогда их не нарушит.

Самохин показал ему вынутую из сумки Бравикова на Иштыке помятую бумагу и сказал, где она была найдена.

— Давно потерял ее. Давно. Когда в аулы ходил, — скороговоркой ответил торговец, кланяясь и улыбаясь.

Самохину не понравилось то, что допрос затягивается, что все его попытки что-либо выяснить наталкиваются на приторную улыбку и почтительные поклоны, а время идет. Он понимал: чем дольше не сможет заставить торговца признаться и назвать фамилии тех, кто был на Иштыке, тем быстрее контрабандисты узнают о том, что задержан Ги Юн, и уйдут в горы. Брать их в горах будет трудно. Нужны срочные меры. Ему пришла в голову мысль показать задержанному убитых пограничников. Расчет был прост. Ги Юн не был профессиональным убийцей и вряд ли сможет спокойно смотреть на жертвы схватки, соучастником которой был и он. Но случилось непредвиденное: оттаивающие трупы шевелились. Это наводило на Ги Юна суеверный страх.

Не прошло и двух минут, как в канцелярию вошел дежурный и доложил:

— Задержанный кричит: «Расскажу все, выпустите только».

— Веди.

Торговец робко вошел в канцелярию и остановился у порога. Он больше не улыбался, в глазах его был испуг.

— Не могу я там!

— Страшно, говоришь, на мертвых смотреть. А делать их мертвыми не страшно? Говори! Все говори!

— Все скажу, все… Мы шли на перевал. Двести человек. Хотели менять вещи на опий. Зашли на Иштык — никого нет. Как вниз пошли, слышим: «Стой! Руки вверх!» Хотели бежать — со всех сторон пограничники. Один за пулеметом лежит, стрельнул выше нас. Подняли руки. Подошел к нам высокий такой, с наганом, командир похоже, отнимать стал вещи, маузеры, ножи. Отберет — свяжет и отведет ближе к пулемету. Много связал, половину связал. Меня тоже. Никто не видел, как из Китая к нам помощь подошла. Тех много тоже было — сто, наверное, человек. Они уже несли опий, обменяли товар. Пулеметчика сразу убили. Который обыскивал нас, к пулемету побежал. Все стрелять стали. Попали в него. Много раз попали, а он вздрогнет и бежит. Добежал. Многих наших убил с пулемета, потом замолчал. Другие пограничники тоже легли за камни и из винтовок били. Много нас было, окружили каждого. Один, казах похоже, встал и на нас побежал. Двоих штыком заколол. Лицо в крови, руки в крови — страшно. Всех солдат убили, своих, которые тяжело ранены, тоже убили. Как их в село понесешь? Их не спрячешь, все равно пограничники узнают, допрашивать начнут: где ранен? Всем тогда конец, так мы думали. Пулемет, винтовки с собой взяли. Я никого не убивал.

— Почему же сразу не признался, если не убивал?

— Боялся. Своих боялся. Узнают, что рассказал, — не жить мне.

Ги Юн замолчал. Молчал и Самохин, мысленно воспроизводил ход боя. «Молодец, Бравиков. Правильно действовал. Если бы не случай… Герои, ребята. Герои! Мы отомстим за вас!»

— Фамилии сообщников?!

— Я мало знаю.

— Запомни, Ги Юн, если хоть одного скроешь, тебе же хуже будет. Они тебя убьют.

— Всех назову, всех, кого знаю! — заверил контрабандист и стал называть фамилии и адреса.

Самохин едва успевал записывать. Торговец назвал больше пятидесяти фамилий.

— Все. Больше не знаю.

— Дома они?

— Кто-нибудь успеет в горы уйти. Кто узнает, что меня поймали.

Командир взвода вызвал дежурного:

— Арестованного уведите. Через полчаса допросите еще. Взвод — «в ружье»! Командиров отделений и коммунистов ко мне.

Когда отделенные и коммунисты собрались в канцелярии, Самохин сообщил им результат допроса и начал инструктаж:

— В села и аулы поедут группы по три человека. Больше людей нет. Вы — старшие. Поднимите председателей Советов, коммунистов, бедняков, молодежь. Действовать быстро. Будут контрабандисты сопротивляться — стреляйте. На себя беру покровских бандитов.



НА СТАРОЙ КАРАВАННОЙ


Перед пологим спуском к реке Или пограничники спешились и стали растирать потные спины, бока и ноги лошадей жгутами, скрученными из травы. Кони тяжело дышали, фыркали, взмахивая головами, звенели удилами; это фырканье и звон казались в ночной тишине неестественно громкими и раздражали солдат. То и дело слышались недовольные, приглушенные голоса: «Стоять! Стоять, ну!»

Прошло меньше двух часов, как они выехали с поста Тасты, а уже больше двадцати километров едва видной в темноте тропы осталось позади. Впереди — река, потом снова едва заметная тропа, снова бешеная скачка. Они спешили. Их ночью подняли по тревоге и объяснили обстановку: двести пятьдесят бандитов в сорока километрах западнее Джаркента разграбили овцесовхоз и двигаются к границе; по следу банды идет взвод Мусихина и высланная ему на помощь группа пограничников, возглавляемая Самохиным; на Актамской тропе сделал засаду пост Каерлык. К рассвету им было приказано прибыть в распоряжение начальника Каерлыкского поста Ивченко.

Банда шла из Кунур-Оленской волости. Недовольные коллективизацией (было лето 1932 года) баи и их прислужники взялись за оружие, убивали активистов колхозного движения, коммунистов, грабили аулы. После налета на овцесовхоз пограничный кавалерийский взвод во главе с командиром взвода Мусихиным сделал засаду, но банда прорвала ее, убив одного солдата и шесть лошадей.

Это было необычно, особенно для последних лет, когда уже окрепла граница и когда силы пограничников стали не один к ста. Той же удалью, той же отвагой и находчивостью, как и в первые годы, отличались солдаты в зеленых фуражках. Да теперь их стало больше, и они почти всегда выходили победителями из схваток с бандитами. Басмачи, хотя они имели еще численное превосходство, страшились встреч с «зелеными аскерами». А тут взвод не устоял против двухсот пятидесяти.

Мусихин по телефону сообщил о неудачной операции в Джаркент и начал преследовать банду, но кони пограничников устали, а басмачи имели запасных, поэтому оторвались от преследователей и, выйдя на старую караванную — ее еще называли старой контрабандисткой — Актамскую тропу, быстро уходили к границе.

— Как будем переправляться? — спросил командир отделения Курочкин пограничников, когда они закончили растирать коней.

Здесь, на берегу, куда подъехали красноармейцы, была одна лодка, они это знали, они и раньше переправлялись в этом месте через широкую с крутыми водоворотами реку и делали это обычно так: лошади — вплавь, всадники — в лодке. Сейчас так переправляться было нельзя — ограничивало время. Нужно было сделать три рейса (их было двенадцать), а на это ушло бы часа три.

— Седла и винтовки в лодку, сами — вплавь, — ответил за всех красноармеец Невоструев. — Иначе опоздаем.

Невоструев считался уже старым пограничником — пять лет на границе. Он был смелым, находчивым, сильным, хотя, как говорят, ростом не вышел — сухощавый, приземистый. Невоструева уважали, с мнением его считались.

— Только вплавь, — подтвердил он еще раз свои слова и стал расседлывать коня. Его примеру последовали другие.

Невоструев плыл, держась за гриву. Он видел впереди голову лошади командира отделения Курочкина, вдали — черную полосу прибрежных зарослей тальника, барбариса, джигиды, видел бездонное прозрачное небо над черной береговой полосой и звезды на этом небе, неяркие, подмигивающие из глубины неба. Река, переполненная летними паводками, крутила водовороты, относила вниз. Пограничник направлял коня так, чтобы он плыл к черневшему впереди берегу, и в то же время грудью, чтобы сильно не сносило, встречал течение; коню было трудно, но он подчинялся воле хозяина.

Небольшая песчаная отмель. Пограничники остановились по пояс в холодной воде и, дав передохнуть коням, снова поплыли. Берег приближался медленно.

Когда красноармейцы переправились и, пробившись через колючий джигидовник, выехали на мокрых неоседланных лошадях к тропе, от которой течение отнесло их почти на километр, они увидели лодку с седлами и оружием и еще одного, кроме своих, красноармейца — связного от Ивченко.

— Я выведу вас сразу к месту засады, — сообщил он о цели своего приезда Курочкину. — Начальник поста приказал быстрее. Банда близко.

Пограничники сразу пустили коней в галоп; из-под копыт с шумом взлетали фазаны и, тревожно крича, забивались в тугаи — особенно густые заросли джигиды и барбариса; кони вздрагивали, но продолжали скакать по тропе, не снижая скорости.

Рассвет застал группу Курочкина в песках. Еще километр трудного для лошадей пути — и пограничники у цели. Теперь их стало двадцать шесть. Двадцать шесть против двухсот пятидесяти.

— Даже по десятку на брата не хватает, — пошутил кто-то из красноармейцев.

Взошло солнце, осветило бесконечную цепь безжизненных барханов, среди которых такими же безжизненными островами щетинился саксаульник, и сразу стало нестерпимо жарко, захотелось снова в холодную воду Или. Солдаты чертыхались, сравнивая свое положение с положением рыбы на раскаленной сковороде, но говорилось это беззлобно. Все понимали, для чего они здесь, и были готовы лежать день, два, десять, лежать, пока не подойдет банда. Расположившись полукольцом вправо и влево от Актамской тропы, они тихо переговаривались, еще и еще раз поудобней укладывали патроны, чтобы можно было быстро перезаряжать винтовки; пулеметчики проверяли ленты — нет ли где перекошенного патрона. Бой предстоял нелегкий, и все готовились к нему.

Вдали, между барханами, показалась банда. Впереди ехало человек двадцать, за ними, в кольце всадников, пылил небольшой табун лошадей, дальше нестройными рядами двигались основные силы — сотни полторы; за основными силами — снова табун, только большой, верблюдов и лошадей. На спинах многих верблюдов горбились вьюки.

Пограничники притихли, не шевелились, чтобы басмачи не обнаружили засаду.

Банда, не замечая опасности, быстро приближалась. Вот уже хорошо стали видны бархатные халаты с незатейливыми узорами, вышитыми золотом и серебром, видны лица с редкими черными бородками и совсем безбородые, молодые лица джигитов; видны винтовки, опущенные на седла; яркие синие, красные, коричневые с такими же, как на бархатных халатах, узорами потники; видны массивные медные стремена, взмыленные, с широко раздувающимися ноздрями лошади.

— Сдавайтесь! Вы окружены! — встав во весь рост, крикнул по-казахски начальник поста Ивченко. Он не хотел, чтобы лилась кровь; он, рискуя жизнью, крикнул об этом басмачам.

Всадники как по команде вскинули винтовки. Хлестнул нестройный залп. Пули засвистели, отрывисто защелкали, перебивая сухие, крепкие ветки саксаула.

— Огонь! — скомандовал Ивченко и сам упал за пулемет.

С криком, подбадривая себя и подгоняя табун лошадей, который басмачи, расступившись, пропустили вперед, беспрерывно стреляя, неслись на пограничников враги. Беспорядочно гремели выстрелы, пронзительно ржали раненые лошади, метались, падали. Безостановочно и ритмично строчили два пулемета.

Сорок, тридцать, двадцать шагов — все ближе и ближе лавина врагов. Пограничники, разгадав хитрость басмачей (атаковать под прикрытием табуна), стали целиться в лошадей, на которых были всадники, в самих всадников. Чаще стали падать наступающие, но, упав, не ползли назад, а стреляли по засаде.

Десяток лошадей без всадников и столько же басмачей прорвались через засаду и скакали туда, где в укрытии стояли коноводы. Оттуда загремели выстрелы. Один за другим валились с седел басмачи. Повернул в спину прорвавшимся свой пулемет Ивченко. Никто не доскакал до коноводов, только несколько лошадей, ломая саксаул, выскочили на открытые места и ошалело метались по барханам. Стрелять по лошадям не стали.

Пулемет Ивченко снова повернулся к фронту. Там, метрах в пятидесяти, за убитыми лошадьми лежало человек двадцать басмачей, беспрерывно стрелявших по засаде. Они не отступали, ожидая, видно, поддержки от своих. А те, укрывшись за барханами, почему-то медлили с атакой и тоже стреляли по пограничникам.

Отвечали красноармейцы неторопливо, часто меняли позиции, хорошо целились: почти после каждого выстрела то скатывался малахай с бархана и затихал его хозяин, то ронял из рук винтовку укрывшийся за лошадью басмач. А пограничникам ни одна пуля врага не причинила вреда. Но Ивченко, Курочкин, Невоструев, да и не только они, а все, кто знал хотя бы немного тактику басмачей — рывок вперед или бегство, — забеспокоились.

— Что-то замышляют! Не в обход ли хотят?

До границы было всего несколько километров, и басмачи, если они знали местность, а они наверняка знали ее, могли, отвлекая засаду огнем, обойти ее вначале частью отряда с табуном лошадей и верблюдов справа или слева, а когда та часть уже уйдет за границу, таким же маневром прорваться и остальным. Тех, кто лежал близко от засады за убитыми лошадьми, они могли бросить без поддержки. Это был один возможный вариант, но мог быть и другой. Могло быть так, что басмачи не атакуют лишь для того, чтобы пограничники не вытерпели и подняли часть своих сил для прикрытия путей обхода, а потом уже прорвать оставшуюся малочисленную засаду.

На этот вариант могли пойти басмачи потому, что по Актамской тропе спуск к реке, по которой проходила граница, был удобен, в остальных же местах на несколько километров вправо и влево обрывистые берега преграждали дорогу и только кое-где можно было с трудом спуститься вниз.

Ивченко решил рискнуть, оставив оба пулемета и половину бойцов в засаде, а остальных направив на фланги. По цепи тихо передали команду Ивченко, какой группе идти вправо, какой влево. Назвали и фамилию Невоструева.

Еще раз выстрелив в басмачей, он подтянул винтовку и змеей пополз с бархана. Сухой песок забивался в рукава, на грудь через расстегнутый ворот гимнастерки, в голенища сапог, отчего сапоги становились все тяжелее и тяжелее, но Невоструев не обращал на это внимания, лишь оберегал от песка ствол винтовки да старался двигаться быстрее и не задевать саксаульник, чтобы басмачи по движению веток не заметили, что он отползает.

Так же осторожно и так же быстро отползали и остальные пограничники. Над головами их сухо щелкали пули, и на песок падали перебитые пулями жесткие ветви саксаула. Пот бороздил ручейки на грязных лицах, щипал глаза; никто не обращал внимания на эти мелочи, все знали: счет времени сейчас ведется на минуты. Вот наконец можно встать и, пригнувшись, бежать к лошадям. Тяжелые сапоги, как привязанные к ногам гири, мешали бежать. Нужно было вытряхнуть из них песок, но разве до этого — бегут без остановки, вскакивают в седла. Волнение всадников передалось лошадям, и они без понукания берут с места в галоп. Оставшихся коней коноводы едва успокоили.

Проскакав с километр по лощинам, пограничники по одному стали выезжать на вершины барханов, чтобы, осматривая местность, увидеть басмачей или поднятую ими пыль. Но ни того, ни другого видно не было.

Но вот поднялся ветер, задымились барханы, обволокла песчаная пыль безжизненную степь.

Выскочив на один из барханов, Невоструев увидел табун лошадей и верблюдов в окружении всадников. Их было, как определил пограничник, человек сорок. Они подгоняли верблюдов и лошадей, двигались в сторону границы, до которой оставалось всего лишь около километра. Невоструев, бросив повод и сжав ногами бока лошади (привыкшая к этой команде, лошадь остановилась как вкопанная), вскинул винтовку. Один басмач сполз с коня, конь сделал свечку и понес запутавшегося в стременах убитого; голова бандита волочилась по песку, оставляя глубокую борозду, а ветер сразу же сглаживал острые края следа, и он становился почти незаметным.

Те, кто был между Невоструевым и табуном, ответили нестройным залпом и, бросив табун, стегая своих коней и отстреливаясь на скаку, понеслись к границе.

«Уйдут, если оставшиеся внизу пограничники не пересекут дорогу», — подумал Невоструев и пустил за басмачами своего коня. Он стрелял, но ветер, задувавший в глаза песок, мешал прицеливаться, и пули летели мимо цели. Справа и немного сзади прогремел выстрел. Невоструев обернулся и увидел скакавшего ему на помощь красноармейца.

«Остальные — наперерез, — подумал он. — Молодцы. Должны успеть».

Что-то резко ударило по фуражке, она слетела с головы на спину: подбородный ремешок, удерживавший фуражку, скользнул с подбородка и прилип к мокрой шее.

«Убить могут!» — невольно подумал Невоструев, но тут же вновь забыл об опасности. Он досадовал, что конь его скачет медленней басмаческих и что расстояние все увеличивается «Скорей! Скорей!» — торопил он коня. Увидев, как впереди на бархан выскочили пять пограничников, быстро спешились и укрылись за послушно упавшими лошадьми, он радостно, во весь голос закричал, повернувшись к скакавшему рядом красноармейцу: «Успели!», потом к тем, которые залегли на бархане: «Бей их, братцы!» — будто они могли услышать его крик.

Залп. Три басмача вылетели из седел, остальные, осадив коней, развернулись и помчались на Невоструева. Непрошенно мелькнула мысль: «Хорошо, что отстал, есть время спешиться, иначе бы конец»! Невоструев отмахнулся от этой неприятной, как он посчитал, трусливой мысли, резко осадил коня, положил его на песок и начал стрелять. Второй пограничник сделал то же.

Невоструев не видел, падали ли от его выстрелов басмачи, он только слышал залпы, беспрерывно звучавшие за спиной атакующих, слышал выстрелы соседа справа, слышал свист пуль над головой и видел, что лавина всадников быстро приближается, и стрелял, стрелял, стрелял…

Выстрелы пограничников, укрывшихся за лошадьми, почти все достигали цели. То упадет подкошенная пулей лошадь, то вылетит из седла басмач; но бандиты видели, что перед ними только два человека. Два, а не пять. Они понимали, что эти не смогут остановить их. Стреляя на скаку, они стегали коней и подбадривали себя и лошадей громкими воплями.

Эти вопли были знакомы Невоструеву. Он уже слышал их не раз, они всегда вызывали у него чувство омерзения и ненависти. Но сейчас к этим чувствам невольно добавилось еще одно — страх. Он, как и басмачи, понимал, что вдвоем они не смогут остановить атакующих. Но этот же самый страх, желание остаться живым, подействовал на него успокаивающе. Невоструев стал стрелять спокойнее. Он даже стал замечать, как после каждого выстрела падал именно тот, в кого он целился, а если никто не падал, он злился на себя. О том, чтобы отступить, у него не было даже мысли.

А орущие, стреляющие на скаку всадники в цветных бархатных халатах, шитых узорами на рукавах, бортах и полах, быстро приближались, С сопки, где залегли пять красноармейцев, часто гремели залпы. Там, откуда они прискакали раньше и где осталось двенадцать пограничников против основной силы басмачей, тоже не стихала стрельба. Пограничники, ожидая банду, предполагали, что бой будет нелегким, и готовились к нему.

И вот уже совсем близко басмачи. Невоструев хотел встать во весь рост, чтобы штыком встретить врага, как вдруг лошади вместе с всадниками начали падать на мягкий песок, вдавливая его, скользя по инерции, поднимая пыль. Ветер подхватывал эту пыль и нес по лощине, а новые кони падали как подкошенные — слева с бархана бил по атакующим басмачам пулемет. Невоструев услышал знакомое, до боли родное «Ура-а-а!» и увидел скачущих с обнаженными клинками пограничников. Немного впереди всех скакал Никита Самохин.

Басмачи повернули коней и бросились врассыпную обратно. Невоструев тоже поднял своего коня, выхватил клинок и сколько было силы закричал: «Ура-а-а!»

Через несколько минут в лощине стало тихо-тихо. Ветер порошил песком цветные бархатные халаты и доносил оттуда, где осталось двенадцать пограничников против основной силы банды, приглушенные расстоянием звуки боя.

Оставив четырех красноармейцев, чтобы они собрали табун, который басмачи пытались перегнать за границу, Самохин пошел на помощь засаде.

А через час, когда бой прекратился, когда оставшиеся в живых басмачи сбились в кучку, когда пограничники начали сгонять лошадей, Самохин и Ивченко подъехали друг к другу, спешились и поздоровались.

— Ни одного из наших даже не ранило! — возбужденно, еще находясь под впечатлением боя, заговорил Самохин. — Молодцы ребята!



ВЕРБЛЮДЫ УХОДЯТ ЧЕРЕЗ ЛЕД


Командир комотряда Ибраш Сапаралиев, ехавший впереди отряда пограничников и вооруженных каракольских крестьян и рабочих, торопил коня, но туча быстро нагоняла их. Совсем немного не доехав до перевала Кок-Пак, он остановился, подождал, когда к нему приблизился Самохин с Невоструевым. Тем временем подтянулись и другие пограничники и комотрядовцы.

— Придется переждать грозу, — предложил Самохин, — коней сбатуем, сами — за камни.

— Может, проскочим через перевал, а там — ущелье. Иначе, много времени потеряем, — возразил кто-то из пограничников.

— Нельзя, нельзя! — наперебой отозвались на это сразу несколько комотрядовцев, а Ибраш насупился. — Меня трусом считаешь?! Их трусом считаешь?! Зачем зря погибать, кому польза будет?! Банда уйдет, муллы скажут по всем аулам: пошли отступники от веры против своих — аллах покарал. Кому польза будет?! Зачем у тебя голова?!

Самохин улыбнулся, слушая возражения Сапаралиева и понимая его обиду. Когда Ибраш горячился, Самохин всегда улыбался. Это раздражало Сапаралиева, он запальчиво спрашивал: «Что смеешься, командир?!» — потом успокаивался и тоже улыбался.

Сапаралиева и Самохина сдружила пограничная служба еще тогда, когда Самохин был начальником взводного участка в Милютинке. Манап, уроженец Кайнара, знал в горах каждую тропку. Его знали и уважали в округе все, уважали за силу, за то, что никогда не сгибал головы перед баями и всегда защищал слабых и бедных, порой рискуя своей жизнью, уважали за то, что он один из первых казахов стал коммунистом. Каждый раз, когда нужна была помощь пограничникам, он поднимал народ и шел со своими боевыми товарищами в поход на день, на два, на неделю, на месяц. Он всегда узнавал от местных жителей-казахов такие подробности, какими пограничники не располагали, и очень часто предлагал свой план операции. Обычно это был разумный и дерзкий план.

Вот и сейчас, когда к нему в Кара-Коль (он работал теперь заведующим районо) приехал начальник заставы Тасты Никита Самохин с шестью пограничниками и рассказал, что ему, Самохину, как служившему в этих местах раньше, знающему местность и население, приказано помочь начальнику соседней заставы Семену Кудашеву. На этом участке баи, собрав большую банду, начали откочевку за границу. И на этот раз Сапаралиев сразу же оповестил комотрядовцев, уже через день разузнал все об откочевке и предложил свой план. План был таков: послать в откочевку двух-трех надежных джигитов, чтобы они объяснили обманутым, куда ведут их баи, и постараться вернуть. Если же не удастся — навязать бой. Кудашеву же лучше всего, так как у него мало людей, не идти по следу банды, а, опередив ее, сделать засаду у перевала Алайгыр.

С этим планом согласились помощники Ибраша Танат Даулетов и Спит Акбаев, согласился и Самохин, только он считал, что шесть пограничников — это очень мало, и послал нарочного к начальнику ближайшей заставы Шуринину с просьбой помочь людьми. Шуринин выделил еще шесть пограничников с ручным пулеметом и мортиркой к гранате «дьяконова».

Двенадцать пограничников и сто комотрядовцев ускоренным маршем двинулись по следам банды, но надвигающаяся гроза вынудила их сделать остановку.

Ехать стало труднее, особенно тогда, когда отряд начал спускаться с перевала. Град таял, образуя лужицы на тропе. Лошади то и дело скользили, и на особенно крутых спусках приходилось спешиваться и вести лошадей в поводу.

Ущелье Тую-Аша встретило пограничников сырым холодом, застоявшимся запахом хвои, тихим журчанием ручейка, бегущего между камнями, ущелье сдавило отряд с двух сторон высокими крутыми скалистыми боками, густо заросшими тянь-шаньскими елями и шиповником.

Град, покрывший землю, скрыл все следы, поэтому невозможно было определить, давно ли прошла здесь откочевка и проходила ли она вообще. Но Сапаралиев, не останавливаясь, вел отряд все дальше и дальше, видно, был уверен, что именно в это ущелье спустились с перевала басмачи. Все молча ехали за ним, внимательно осматривая местность, надеясь увидеть хотя бы какой-нибудь след. Вот Ибраш остановил коня, спрыгнул с него и стал осторожно сгребать с земли и камней град.

— Плохо, командир. Кудашев идет по следу откочевки, торопит ее, — поднимая несколько гильз и показывая их Самохину, тихо заговорил Сапаралиев. — Не послушал наших посыльных.

— А может, не успели?

— Может, командир, может… Бой здесь был, большой бой. Не так давно. Вчера, наверное.

— Догонять нужно, быстрей двигаться! — послышались со всех сторон советы.

— Догонять? Верно говорите. А торопиться нельзя, — спокойно проговорил Сапаралиев.

Всего несколько человек знали о том, что в откочевку посланы джигиты. Но что они в ущелье Тую-Аша должны были возвратиться от откочевки раньше, чем сюда подойдет отряд, дождаться его здесь и сообщить ему о результатах переговоров, знал только один Сапаралиев.

Начали совещаться. Остановились на самом, по мнению большинства, приемлемом варианте: отряду медленно двигаться вперед, а трех-четырех человек на самых выносливых конях послать в разведку.

Вскоре вернулся один из посланных.

— Там два убитых пограничника! — сбивчиво стал докладывать он. — Раздетые, изрезанные. А близко от них могилы. Басмачи, должно, своих похоронили. Много могил.

Пограничники пришпорили коней.

Без шапок и фуражек стояли все возле убитых басмачами красноармейцев, смотрели и мысленно упрекали себя: «Опоздали!»

Упрекал себя в этом и Самохин, хотя понимал, что никто из пограничников и из комотрядовцев не виновен в опоздании. Немногим больше суток понадобилось для того, чтобы Ибраш Сапаралиев разведал обстановку и собрал отряд. Спешили и пограничники. За четырнадцать часов они доскакали до Подгорново. Коней не жалели.

Нет, они не были виновны в опоздании, причина была в другом: не было хорошей связи. Пока посыльный Кудашева доставил в отряд донесение, пока Самохину поступил приказ, времени прошло много, а Семен Кудашев, естественно, не мог ждать, пока придет помощь. Он решил преследовать откочевку, взяв с собой четырнадцать красноармейцев.

Здесь-то и произошел бой. Четырнадцать — против четырехсот. Силы неравные, все понимали это, и всех волновали одни и те же вопросы: «Где Кудашев, жив ли он и все остальные красноармейцы? Почему здесь остались убитые?» Ведь пограничники никогда не оставляют погибших товарищей, хотя ради этого нужно рисковать жизнью или погибнуть, — таков суровый закон границы.

Раздумья эти прервал цокот копыт, донесшийся из глубины ущелья.

— Два всадника, — определил кто-то.

Несколько человек по сигналу Самохина выдвинулись вперед и залегли за камни, остальные тоже были готовы в любой момент вступить в бой. Но опасения оказались напрасными — к отряду ехали джигиты, посланные Ибрашем в откочевку. Лица их были суровы, задумчивы, сразу можно было определить, что их поездка была неудачной.

По только им одним известным тропам пробрались они в ущелье Тую-Аша, встретили там откочевку, связались со знакомыми джигитами-бедняками, и те уже согласились было ночью связать главарей и вернуться обратно. Однако во второй половине дня оставленные у входа в ущелье наблюдатели сообщили, что с перевала спускаются пограничники.

Угнав в глубь ущелья овец, верблюдов и лошадей, басмачи сделали засаду: основные силы залегли в лесу у входа в ущелье, оставшаяся часть небольшими группами растянулась почти на километр, тоже замаскировавшись на крутых, заросших деревьями и кустарником склонах. Такое построение засады, как предполагали главари, даст возможность им уничтожить всех красноармейцев: войдет отряд в ущелье, они сразу же перекроют выход, а прорвать сильный заслон пограничники не смогут и попытаются пробиться в глубь ущелья, тогда их и станут расстреливать мелкие группы.

В ущелье въехали два красноармейца — басмачи молчали, не шевелились. Дозор проехал уже почти полкилометра, и тут Ефремкин, внимательно рассматривавший следы на дне ущелья, обнаружил, что некоторые из них уходят в лес, на крутые склоны. Он придержал коня, тихо приказал ехавшему за ним товарищу.

— Давай к Кудашеву. Пусть не въезжает в ущелье. Наверное, засада. Только не горячись, пускай думают, что мы ничего не заметили.

Говоря это, Ефремкин продолжал ехать вперед. Он остался один на один с басмачами. Прислушиваясь к удаляющемуся стуку копыт, он думал: «Догадались или нет враги, успеет ли предупредить Кудашева…»

Ефремкин старался вести себя так, будто он ничего не подозревает: так же внимательно рассматривал следы, осторожно объезжал камни и кусты, держа винтовку наготове, — в общем делал все, что положено делать дозорному. Движения его были подчеркнуто спокойны, предельно точны. Ему казалось, что из-за всех кустов, густо разросшихся по склонам, на него смотрят враги, сотни глаз следят за ним, сотни стволов направлены на него, и допусти он малейшую ошибку, дай понять басмачам, что распознал их замысел, как эти стволы выплюнут смерть. Каждую секунду он ждал рокового выстрела, боялся этого выстрела, но боялся не только потому, что ему страшна смерть, а еще и потому, что если выстрел прозвучит до того, как будет предупрежден отряд, то пограничники обязательно поспешат на помощь и погибнут все.

Он прислушивался к удаляющемуся стуку копыт, досадовал, что посланный им красноармеец едет слишком медленно, хотя сам же приказывал ему не спешить, он намечал впереди себя камень или куст и загадывал, что если доедет до намеченного рубежа и по нему не начнут стрелять, то все обойдется хорошо. Один за другим он проезжал загаданные ориентиры, намечал новые, ехал внешне спокойный, но внутренне напряженный до предела, готовый в любую секунду спрыгнуть с коня и вступить в бой.

Еще два пограничника показались в ущелье — второй дозор. Возглавлял его красноармеец Иваненко. Когда он узнал о подозрении Ефремкина, то приказал своему напарнику и встретившему их посыльному от первого дозора скакать к Кудашеву, а сам пришпорил коня и стал догонять Ефремкина.

Басмачи, не понявшие вначале, почему один пограничник повернул назад (если бы была обнаружена засада, ускакали бы оба), молчали, но когда увидели, что два красноармейца выскочили из ущелья к основным силам отряда и отряд остановился и спешился, то поняли, что их план теперь не будет осуществлен. Они начали стрелять.

Ефремкин и подскакавший к нему Иваненко, положив коней, легли за них и стали отстреливаться. Они не видели ни одного басмача, только пороховой дымок стелился между кустами шиповника, тянулся вверх, цепляясь за разлапистые еловые ветви, да пули свистели над головами. По нескольку пуль сразу же впилось в лошадей — они забились, захрапели, а потом затихли.

Перестали стрелять и пограничники. Они не шевелились, делая это для того, чтобы обмануть врагов, выманить их из-за укрытия. Хитрость, кажется, удалась. Стрелять басмачи перестали, стало почти совсем тихо, только у входа в ущелье не прекращалась стрельба из винтовок и пулемета. Ефремкину и Иваненко казалось, что бой приближается, что он уже идет в самом ущелье, и они не ошибались. Двенадцать пограничников, перебегая от камня к камню (атаковать на конях было безрассудно), теснили басмачей. Больше десяти бандитов на каждого, но это не останавливало их, красноармейцы рвались через поток свистящих пуль, чтобы спасти своих товарищей.

Ефремкин и Иваненко лежали не шевелясь, ждали, когда басмачи выйдут из-за деревьев. И они вышли. Вначале продвигались робко, прячась за камни, потом осмелели и пошли не пригибаясь. Взметнулись две гранаты, заполнив ущелье громом взрывов, криками раненых басмачей. Красноармейцы, воспользовавшись замешательством врагов, успели убить из винтовок еще по нескольку басмачей. Уже израненные, они бросили еще по одной гранате.

Весь этот бой видели джигиты, посланные Ибрашем в откочевку.

— Басмачи стали резать красноармейцев ножами, — закончил рассказ один из них. — Оба еще были живы, но сопротивляться уже не могли, только стонали.

Помолчав немного, рассказчик добавил: «После этого никто уже не согласился возвращаться из откочевки. Судить, говорят, теперь будут нас, расстреляют».

— А где Кудашев? — прервал его Самохин.

— Не пробился. Как стемнело, ушел. Видно, к перевалу Алайгыр.

— Что будем делать, командир? — обратился к Самохину Ибраш.

— Оставь двух своих, я — одного. Отвезут на заставу убитых. Сами — вперед. Ударим с тыла. Успеем. Кудашев на Алайгыре задержит банду.

Отряд встретил рассвет на перевале Ашутур. Еще десятки километров тяжелого горного пути остались позади, теперь до перевала Алайгыр было совсем недалеко — часов шесть-семь езды даже на уставших лошадях.

Справа серебрились на солнце ледники Семенова и Мушкетова, высилась озаренная солнцем пирамидальная вершина Хан-Тенгри, а внизу, в ущелье, едва различимая в предутренних сумерках, пенилась речка Сарджаска.

Комотрядовцы и пограничники невольно залюбовались хоть и привычной для них, но каждый раз неповторимо красивой картиной горного восхода, однако, любуясь рассветом, они одновременно просматривали местность и неожиданно заметили группу всадников, выехавших на небольшую поляну, расположенную по правую сторону Сарджаски, в километре от отряда. Самохин достал бинокль. На поляне были не пограничники.

— Надо проверить, — отнимая от глаз бинокль, проговорил он. — Со мной поедут пять человек.

Небольшой отряд начал спускаться по крутому склону к шумевшей внизу речке.

Всадники на поляне спешились и залегли, а когда группа Самохина стала приближаться к ним, открыли огонь из винтовок, высоко над головой пролетела граната и с оглушительным треском разорвалась недалеко от коней, оставленных пограничниками в укрытии.

— «Дьяконова»! Наши на поляне! Не стрелять! — громко закричал Самохин, рассчитывая на то, что его голос услышат и те, кто укрылся за камнями и обстреливает их. Но его надежда не оправдалась — выстрелы заглушили голос.

«Как убедить их, что мы не враги?! — думал Самохин. — Погибнуть от пули своих — нелепость! Что предпринять?» Он уже хотел вынуть носовой платок и помахать им, но в это время над головой пролетела граната «дьяконова» и он решился на другое.

Гранаты «дьяконова» были только на вооружении пограничников. Специальная мортирка надевалась на ствол винтовки, которая, стреляя, бросала специальной конструкции гранату, та летела далеко, громко разрывалась, но почти никого не убивала. Иногда лишь фиксировались случаи легкого ранения. О гранатах этих так и говорили: «Шума много — толку нет!»

Самохин подполз к красноармейцу, у которого была винтовка с мортиркой, надел на мортирку гранату и, подумав: «Теперь догадаются, что свои», — выстрелил в сторону поляны.

Граната «дьяконова» подействовала, выстрелы прекратились и начались «переговоры».

Отряд Самохина встретился со взводом пограничников и группой добровольцев-крестьян, выехавших на преследование банды, разграбившей обоз с обмундированием и переодевшейся в пограничную форму, пыталась уйти за кордон. Банда эта пришла из Киргизии. Возглавлял операцию по уничтожению банды командир взвода Швец.

— За басмачей вас приняли, — оправдывался Швец. — Черт знает как здесь воевать, в этих проклятых горах. На фронте все было ясно, а здесь… Опознавательные сигналы установить, что ли?

— Научимся и здесь воевать, — задумчиво проговорил Самохин. — Научимся… Дорого только учеба эта обходится. Очень дорого. А опознавательные сигналы — это хорошо, это нужно ввести. Я доложу по команде.

Проинформировав друг друга о своих задачах, отряды разъехались. Самохин торопил уставшего коня, злился на то, что без толку потерян еще один час дорогого времени (на перевале, может быть, уже идет бой и нужна помощь), обвинял и себя, и командира взвода в тактической безграмотности, даже в трусости, досадовал на ехавшего впереди, как ему казалось, слишком медленно Ибраша Сапаралиева.

— Побыстрей можно?! — ворчливо проговорил Самохин, обращаясь к нему.

— Не горячись, командир, коней беречь надо. Скоро бой, — спокойно ответил Сапаралиев и улыбнулся доброй, ласковой улыбкой. — Трудный бой будет.

Улыбка Сапаралиева подействовала на Самохина успокаивающе, его душевное напряжение стало спадать, и теперь он не так мрачно оценивал перестрелку в горах со своими. Он стал думать только об одном — о предстоящей схватке с откочевкой. Мысленно он распределял отряд на группы, определял каждой из них задачу, чтобы выйти к перевалу с трех сторон и, окружив басмачей, вынудить их сдаться. О полном уничтожении откочевки он не думал — там были не только баи и их подручные, но и обманутые бедняки, которые наверняка не будут сильно сопротивляться.

Тропа шла по берегу небольшого ручейка. На ней хорошо были видны свежие следы откочевки. Сапаралиев иногда пускал коня рысью. Вот тропа круто повернула влево и, петляя, поползла к перевалу Алайгыр. Туда лежал путь отряда, но Ибраш остановил коня у поворота.

— Откочевка не пошла на перевал, командир, по ущелью ушла — видишь следы, — недоуменно пожал плечами он. — Там дороги нет, там — ледник. Куда пошли — не знаю.

Снова небольшое совещание, на котором решили послать двух пограничников на Алайгыр к Кудашеву, выделить три дозора, один (головной) по следу банды, два других (боковых) по склонам ущелья, чтобы не повторилась трагедия Тую-Аши, в головной дозор послать Невоструева и Даулетова.

Все круче и круче вверх поднималось ущелье, здесь уже не росли стройные тянь-шаньские ели, а лишь гнездились между камней чахлые кустики шиповника да пестрел ковер трав яркими цветами незабудок и ромашек. Необходимость в боковых дозорных отпада: здесь уже не могло быть засады, укрывшейся в густом лесу склонов. Невоструев, оставив дозорных дожидать ядро отряда, поехал по следу откочевки только с Даулетовым.

Подъем становился еще круче. Даже привычным к горам лошадям были не под силу иные участки. Приходилось спешиваться и вести коней в поводу. Вот уже совсем близко ледник. Он серебрится в лучах заходящего солнца. Там, на вершине, оно еще светило, а в ущелье уже начинает темнеть. Суживающиеся высокие стены кажутся фантастическими замками, одинокие кустики напоминают замерших часовых. Невоструев и Даулетов стали продвигаться совсем медленно, внимательно изучая каждый клочок горной местности. Они чувствовали, что откочевка где-то совсем близко, знали, что охранение обязательно выставлено и что с минуты на минуту они столкнутся с этим охранением. Невоструев и Даулетов внимательно вслушивались, не донесется ли до них блеяние овец или лай собаки, но было тихо. И вдруг они даже вздрогнули от неожиданности: громко заорал ишак и сразу же смолк — кто-то, видно, вынудил замолчать расшумевшегося горлана.

— Сбатуем коней и — пешком, — натягивая повод, предложил Даулетов.

Невоструев кивнул головой, вынул ногу из стремени, чтобы спешиться, и вместе с конем рухнул на камни. Сверху, из ущелья, зазвучали частые выстрелы. Конь Невоструева был сразу же убит, у Даулетова пулей сбило малахай, но он успел спрыгнуть с коня и укрыться вместе с ним за высоким камнем. Пули хлестали гранит, отщипывали от него мелкие крошки и обсыпали ими дозорных.

— Оставь коня здесь, сам — вниз. Доложи обстановку, — приказал Даулетову Невоструев и, помолчав, добавил. — Хорошо бы до темноты сбить заслон.

— Зачем кровь проливать. Куда отсюда пойдут? — ответил на это Даулетов и ящерицей пополз между камнями вниз.

Невоструев, выбрав удобную позицию, стал наблюдать за басмачами. Они стреляли, не показываясь из-за укрытий. Видно было, что они собираются только обороняться.

«Может быть, все же есть дорога через этот ледник? — думал Невоструев. — Наверняка есть. Зачем же тогда они сюда? А может, правы Ибраш и Танат, может, не зная, что по их следу идет большой отряд, басмачи зашли сюда, чтобы сбить с толку Кудашева, дождаться, пока он снимет засаду с перевала, а потом уже уйти за границу».

Оба предположения могли быть верными, и Невоструев высказал их Самохину, когда тот с двадцатью пограничниками и комотрядовцами подполз к нему.

— Если дорога есть, то будут только обороняться, — согласился командир отряда. — Если нет — попытаются нас сбить. Но ждать этого не будем. Утром попробуем атаковать.

Несмотря на утверждение всех комотрядовцев, что через ледник откочевка не пройдет и что нужно только создать плотный заслон, способный отбить попытку басмачей пробиться к перевалу Алайгыр, и ждать, все же Самохин и прибывший с частью своего отряда Кудашев настояли атаковать на рассвете откочевку.

Утром пограничники и комотрядовцы, за исключением небольшого резерва, начали продвигаться вперед, но уже через пятнадцать-двадцать минут поняли, что сбить оборону басмачей они не смогут. Укрывшись в скалах, басмачи простреливали ущелье перекрестным огнем, сами же оставались неуязвимыми.

Еще два раза в течение дня штурмовали пограничники и комотрядовцы позиции басмачей и оба раза безуспешно. Несколько человек было ранено. Наступила ночь. Все ждали следующего утра, готовились к новому наступлению.

Едва лишь первые лучи скользнули по леднику, красноармейцы и комотрядовцы, медленно перебегая от камня к камню, начали продвигаться вверх. Они уже подошли к тому рубежу, у которого вчера встретили их огнем басмачи, ждали, что вот-вот должен хлестнуть нестройный винтовочный залп, но скалы почему-то молчали: недоумевая и действуя более осторожно, наступающие медленно поднимались вверх. Скалы молчали.

Ущелье, суживаясь, делало небольшой поворот. За поворотом раскинулась поляна, окруженная крутыми вершинами, на которых лежал толстый слой обледеневшего снега. На поляне не было ни души, только потоптанные эдельвейсы, мусор, изорванная грязная кошма, вороньим крылом чернеющая на ослепительно белом льду почти у вершины, да вырубленные во льду ступени говорили о том, что откочевка ушла, ушла и увела лошадей, овец и верблюдов, провела там, где еще никто никогда не ходил. Это казалось невероятным, но это был факт. Пока часть басмачей отбивала атаки пограничников и комотрядовцев, остальные рубили кетменями лед, стелили на ступени ковры и кошмы и перетаскивали через ледник животных.

Молча сидели комотрядовцы и пограничники у костров. Бросит кто-либо реплику — и снова молчание. Более восьмисот километров тяжелого горного пути, два человека убитых, несколько раненых — все впустую.

— Еще один урок получили от басмачей, — вздохнув, проговорил Кудашев. — Лучше нас, гады, знают местность. Засел бы я у поворота тропы, не прошли бы. Все твердят: дальше ущелье непроходимое. Верим… А на карте его вовсе нет. За Тую-Аша я тоже виноват. Боковой дозор нужно бы выслать. Но там пробились бы, спасли Ефремкина и Иваненко, да патроны кончились. Штыком не пробьешься — их четыреста.

— Мало нас. Их двести — нас десять, — согласился Самохин. — Но думать, конечно, нужно. На то мы и пограничники. А местность знать — это главное. И связь бы хорошую. Никто бы не прошел, особенно сейчас, когда нам народ начал помогать. А откочевка, я уверен, вернется.

Самохин, Кудашев, Сапаралиев и Даулетов вновь послали в откочевку нескольких джигитов, чтобы убедить бедняков вернуться, и сейчас отряд ждал результатов этой поездки в ущелье у поворота тропы на перевал Алайгыр. Ждали двое суток. На третьи прискакал один из посыльных и сообщил, что откочевка возвращается.

— Связали почти всех баев, несколько человек только сбежали, — возбужденно докладывал он. — Связали и тех, кто красноармейцев резал.



ГДЕ ЗРЕЮТ ВИШНИ


Вот уже который день Надя, задумчивая, настороженная, стоит под одиноким деревцем, смотрит на дорогу, слушает шелест нежных листков, которые будто шепчут: «Любит тебя!» И как бы переча этому успокаивающему шелесту, звучат словно только что сказанные слова матери, слова горькие, с болью, с надрывом: «Выйдешь за солдата — прокляну! Не хочу позора твоего видеть. Сегодня он здесь, завтра — другую завел. Выбрось дурь из головы. Мало тебе своих-то парней?! Еще за солдатом не гонялась!»

Вот уже какой день Надя подолгу смотрит на дорогу, ждет и не знает, кому больше верить — шелесту листьев или голосу матери.

Познакомилась она с Никитой Самохиным здесь, в родном городе, когда он работал в штабе пограничной части. Назначит свидание, придет, сядет и молчит, лишь перед уходом спросит:

— Завтра встретимся?

Сказал он о своей любви перед отъездом в Тасты, куда его направили начальником взводного участка.

— Жди, Надюша, приеду за тобой. Устроимся со взводом на новом месте и приеду.

Пустынна дорога, ни пешехода, ни всадника. Надя стоит уже давно, несколько раз порывалась уйти, но сдерживала себя. «Еще немножко, еще чуть-чуть…» — определяла она сама себе время и продолжала смотреть на пустынную дорогу, будто предчувствовала, что сегодня решится ее судьба. И предчувствие не обмануло. Вначале на самом краешке дороги появилась пыль, потом Надя рассмотрела тройку, потом и его, Никиту, сердце застучало в груди, пухлые щеки стали похожими на спелые-спелые яблоки. Она стояла радостная, смущенная, испуганная.

А Никита, лихо осадив коней, выпрыгнул из пулеметной тачанки и крикнул весело.

— За тобой, Надюша! Собирайся!

Она спрятала свои пылающие щеки на его широкой груди и зашептала совсем не то, что хотела сказать:

— Мать не разрешает. Прокляну, говорит.

Никиту удивил этот ответ, заставил на минуту задуматься, но только на минуту. Он осторожно взял девушку за голову, приподнял ее от своей груди и, глядя в глаза, проговорил:

— Хочешь со мной, навсегда моей — садись в тачанку.

Надя молчала, она колебалась. Вновь вспомнились слова матери и сама мать, совсем не злая, изнуренная работой «в прислугах», иссушенная заботами. Надя — одна из тринадцати ее детей. Как оставить старую ласковую мать с оравой ребятишек?

Никита, поняв мысли девушки, ее тревогу, тихо заговорил:

— Мать не оставим, помогать будем, навещать. Решай, Надюша.

И Надя решилась. Вот уже мчат по степи разгоряченные кони, пылит, мягко прыгая на ухабах, боевая тачанка. Прощай, отчий дом, прощайте, звонкоголосые подружки, прости, мать, свою дочь, прости за любовь ее девичью, любовь смелую, без оглядки.

Солнце медленно скатывалось с порозовевшего неба за дальние барханы, над седым саксаульником неподвижно парил в воздухе орел, свадебная тачанка взвихривала колесами бурую пыль, и пыль эта неподвижным облаком долго висела над дорогой. Наде было и радостно, и грустно, и тревожно.

К вечеру приехали на заставу. Пограничники встретили жену командира приветливо. Все поздравляли, желали здоровья, счастья, боевого счастья. И это «боевое счастье» Надя почувствовала в первую же ночь. Застава поднялась по тревоге: большая банда басмачей прорвалась через границу.

— Будешь, Надюша, заставу охранять, — быстро надевая обмундирование, сказал ей Самохин и поцеловал на прощание.

Она и повар красноармеец Потапов, два активных штыка, собака с обидной кличкой Махно и белобородый, похожий на дьячка, старый козел — вот все живое, что осталось на заставе. Потапов Стал объяснять ей, как заряжать и как стрелять из винтовки.

— Для чего? — спросила она.

— На всякий случай, — ответил он и взял свою винтовку. — Ты сиди здесь, я с Махно на улице буду.

Тогда она не придала значения словам повара «на всякий случай». О том, что басмачи нападают на заставы, она не знала, да ей было и не до того, чтобы чем-то интересоваться. Надя жила лишь одной мыслью: «Не убили бы Никиту, вернулся бы живым и здоровым».

О многом она передумала в первую ночь своей супружеской жизни, много раз прикладывала к глазам мокрый от слез платок. Наконец прошла долгая, тоскливая, страшная ночь. Днем стало немного спокойнее на душе, особенно после того, как повар, этот суровый, молчаливый, вроде чем-то недовольный парень, улыбнулся, видимо, поняв ее тревогу, и заговорил о Самохине.

— Наш начальник в рубахе родился. Его ни пуля, ни шашка не берет.

В тот день он рассказал жене своего начальника о тревогах, битвах в горах, многодневных походах, и по его словам выходило, что погибают только басмачи, но не пограничники; особенно не жалел он слов похвалы, когда говорил о своем командире, ее муже.

За день она успела с помощью Потапова приучить к себе красивую, злую и умную собаку Махно, пыталась сдружиться с длиннобородым козлом, но глупый Дьяк (она дала ему эту кличку в тот день, и кличка прижилась) никак не хотел признать ее за свою, щетинился, смотрел злыми глазами и норовил ударить рогами; это немного отвлекало ее, и она даже смеялась над строгостью козла, хотя ни на минуту не переставала тревожиться о Никите.

Солнце начало клониться к закату, а никто не ехал, будто забыли о них все. И вот снова ночь: тоскливая, долгая, страшная. Лишь на рассвете Надя услышала топот копыт, выбежала из дежурной комнаты и смеющаяся и плачущая прильнула к широкой груди Никиты.

А через несколько дней, когда на заставе вновь остались только она и повар, Махно и Дьяк, снова мысленно рисовала страшные картины гибели Никиты, видела его окровавленного (то убитого пулей, то изрубленного шашками) и не могла сдержать слез. Так было долго. Потом она привыкла к тревожной команде: «Застава! В ружье!» Она привыкла к ночным дежурствам, и хотя всякий раз тревожилась за Никиту, все же была внешне спокойной; она научилась стрелять из винтовки, пулемета и маузера, ездить верхом (красноармейцы выбрали ей невысокого выносливого иноходца), иногда и сама выезжала с пограничниками в горы.

— Не женское дело на коне трястись, — часто говорил ей Самохин. — Сидела бы лучше, Надюша, дома.

Отмахивалась она от таких советов. Он — в город по служебным делам, она — с ним, мать проведать. На тачанке, а то и верхом.

1932 год. Никита Сергеевич Самохин был переведен в штаб комендатуры.


На берегу небольшого соленого озера, под развесистым карагачом, стоит небольшой глинобитный домик с плоской крышей. Возле домика — коновязь. К коновязи привязаны четыре оседланных лошади. Они, отгоняя хвостами надоедливых мух и оводов, лениво жуют сено. В домике, на попонах, разостланных поверх сена, спят три пограничника.

Первым проснулся командир отделения Симачков.

— Подъем! — негромко проговорил он, потянулся и зевнул. — Поужинаем сейчас, и Василенко сменит Макарина.

Пост у соленого озера выставляла фланговая застава. Расположен он был на бойком месте. С тыла к озеру выходило два ущелья, за озером — неширокая, километров пять долина, и снова горы, перерезанные двумя ущельями, ведущими за границу, по этим маршрутам часто ходили контрабандисты и басмачи. Но если перекрыть ущелья, ведущие за границу (когда банда идет из тыла), то нарушители будут вынуждены идти вдоль долины, которая в окружении труднопроходимых гор тянется в длину на десятки километров. Пока банда пройдет этот путь, пограничники других застав и комендатуры успеют устроить засады на ее маршруте.

В задачу поста входило перекрывать ущелья, задерживать нарушителей или вынуждать их идти по долине. Обычно застава высылала на пост четыре-пять человек на несколько суток, потом их сменял новый наряд. Сейчас на посту несли службу четыре пограничника во главе с командиром отделения Симачковым.

Симачков, украинский парень, давно уже служил на границе, был опытным, храбрым, порой безрассудно храбрым; высок ростом, широкоплеч, он отличался удивительной силой. Поговаривали, что Симачков руками разгибал подковы. Никто никогда не видел, чтобы Симачков вспылил или расстроился. У него было много друзей, но особенно по-солдатски крепко сдружился он с не так давно прибывшим на заставу командиром отделения Невоструевым. Энергичный Невоструев и флегматичный Симачков как будто дополняли друг друга. Под влиянием Симачкова (сыграла, видно, зависть силе) Невоструев, и без того хороший спортсмен, стал еще упорней заниматься на брусьях и перекладине, работать со штангой и гирями и прослыл одним из сильнейших спортсменов части. Молва эта была без прикрас. Позже, когда наступила возможность проводить спортивные соревнования, Невоструев (он уже был начальником заставы) со своей заставой постоянно занимал все призовые места.

Но это было позже, а в тридцать втором о соревнованиях не думали — не успевали бить басмачей и задерживать контрабандистов. Симачкова и Невоструева начальник заставы посылал на самые опасные задания. Они часто, сменяя друг друга, охраняли бойкое место у соленого озера.

Подходили к концу уже третьи сутки, как Симачков с красноармейцами находился на посту. Утром к ним должна была приехать смена — наряд Невоструева. Спокойно прошли три ночи, наступала четвертая. Оставив одного пограничника на посту, Симачков с двумя другими выехал охранять подступы к ущельям.

Медленно ехали пограничники по дозорной тропе, часто останавливались, смотрели, слушали, не стукнет ли копыто о камень, не звякнут ли удила, не фыркнет ли конь. Нет, все спокойно. Медленно уходила ночь. Хотелось курить. Но вот постепенно начало сереть небо, прозрачными становились звезды, вот уже совсем посветлело. Симачков достал кисет.

— Что-то гости не жалуют, скучновато.

Дозор вернулся на пост, а отдыхавший ночью пограничник, быстро позавтракав подогретыми консервами, поднялся на небольшую сопку, возвышавшуюся недалеко от поста, чтобы наблюдать за ущельями и долиной.

Только успели раздеться Симачков, Макарин и Василенко, только принялись за консервы, как в комнату вбежал запыхавшийся наблюдатель.

— Товарищ командир отделения, банда! Шесть человек из тыла. Быстро движутся!

— Скачи на заставу, — понимающе кивнул Симачков взволнованному красноармейцу. — Остальные — по коням!

Командир отделения, как всегда, не повел людей на след. То крупной рысью, то галопом скакали они по низинам наперерез банде. Сейчас главным для пограничников было опередить нарушителей, раньше их попасть в ущелье. Они торопили коней. Вот уже первое ущелье. Ни следов, ни всадников.

— По второму пойдут, надо успеть к муллушкам раньше, — заключил Симачков и повел людей по крутой тропе.

Тропа эта шла по лесу через невысокую гору и выходила к полуразвалившимся глинобитным надгробным памятникам, называемым в народе муллушками; пограничники всегда под прикрытием кустов и деревьев выдвигались, опережая басмачей, к развалинам и устраивали засаду. Муллушки были в центре небольшой ровной поляны, чистой, поросшей невысокой травой. Басмачи, выезжая на поляну, попадали под пули красноармейцев. Обойти развалины басмачи тоже не могли: пришлось бы карабкаться почти по отвесным склонам, которые простреливались от развалин из винтовок и пулеметов. Ни одной банде здесь еще не удавалось пройти, если путь ей успевали перерезать пограничники.

Симачков торопился, чтобы успеть к муллушкам раньше банды. На поляну выскочили одновременно и пограничники, и бандиты. Пограничникам было ближе до развалин, и они пустили коней галопом, надеясь опередить басмачей. Врезались и басмаческие камчи в крупы лошадей, те рванулись, но тут же один из басмачей крикнул: «Не успеем!», осадил коня, спрыгнул с него и вскинул винтовку. Прозвучал выстрел, потом второй, третий, и вот уже все шестеро стреляют по скачущим к развалинам пограничникам. А те, склонившись на потные шеи коней, неслись к укрытию. Уже оставалось двести, сто метров… И тут скакавший впереди Симачков вздрогнул и стал сползать с седла, но удержался, обхватив руками шею коня. Лошадь, почувствовав, что с хозяином случилось несчастье, остановилась и начала ложиться, один из красноармейцев проскакал без остановки до развалин и начал стрелять по басмачам, а второй, придержав коня, положил его и, пригнувшись, подбежал к командиру, чтобы помочь.

— К муллушкам бегом. Отбейте басмачей, — слабым, но властным голосом приказал Симачков.

Пограничник, оставив лежащего коня на поляне, побежал к укрытию. Но не успел пробежать и пятидесяти метров, как басмачи, понявшие, что теперь им не пробиться по этому ущелью, вскочили в седла и скрылись в лесу.

Василенко и Макарин вернулись к командиру отделения.

— На коней и назад в первое ущелье! Они там пойдут. Не пропускайте. Преследуйте потом по долине, — вновь приказал Симачков.

— Но вы же…

— Что я? Дотерплю, пока с заставы подъедут. На коней!

Симачков неподвижно лежал, подогнув к груди колени и крепко стиснув зубы, чтобы не стонать от боли в животе, то тупой, легкой, то острой, нестерпимой. Он лежал и смотрел на своего любимого коня, который вскочил и проскакал было несколько метров за Макариным и Василенко, но потом вернулся, остановился рядом с хозяином, постоял немного и лег. «Не оставит в беде!» — думал он о своей лошади, он даже хотел сказать: «Не горюй, милый, повоюем еще», однако молчал. Ему казалось, что если он разожмет зубы, то не сможет потом уже так терпеливо переносить боль, потеряет сознание, а этого он не хотел. По его предположению, с заставы должна подъехать помощь примерно через час, и ему нужно было продержаться этот час, чтобы доложить обстановку. Гимнастерка его прилипла к животу, но он чувствовал, что кровь больше не идет из раны; это немного успокаивало его, давало больше силы, переносить боль.

Минут через десять в первом ущелье началась стрельба. «Успели хлопцы, не пройдет банда, — подумал Симачков. — А дальше комендатура перекроет».

Стрельба прекратилась. Остались тишина, нарушаемая спокойным дыханием лошади, и боль в животе.

Поляну осветило солнце. Стало жарко, как-то сразу пересохли губы, сильно захотелось пить. Хотя бы глоток воды. Откуда-то прилетела большая зеленая муха и стала кружиться над вспотевшим лицом, все время намереваясь сесть на губы. Симачков медленным движением (от резких боль усиливалась) отгонял муху, но она продолжала назойливо жужжать возле рта. Это начало раздражать Симачкова, особенно раздражало сознание того, что он не может с ней ничего сделать.

Медленно шло время. Прошло, как казалось раненому, минут двадцать. Еще сорок минут — много. Надо терпеть, надо ждать. Но Симачков ошибался, настраивая себя на длительное ожидание. Посланный им на заставу красноармеец встретил на полдороге смену, Невоструева с тремя красноармейцами и комотрядовцем Манапом Кочукбаевым, сообщил им о появлении банды и поскакал дальше, а группа Невоструева галопом понеслась к ущельям. Они были уже совсем близко. Через несколько минут пограничники спешились возле раненого Симачкова.

— Куда тебя? — нагнулся над своим другом Невоструев.

— Пить, Федор, пить, — с трудом разжал зубы Симачков. — Муху отгони.

Невоструев торопился к муллушкам помочь товарищам. Но когда подскакал ближе и не услышал стрельбы, то понял, что опоздал и что наряд Симачкова уже отбил банду и преследует ее по долине. Он подумал, что, может быть, не стоит заезжать в ущелье, чтобы не терять зря времени, но потом решил все же проскочить до ущелья и прочитать оставленное там сообщение (пограничники всегда оставляли записку в условленном месте) о ходе боя и дальнейших действиях. Теперь он был рад, что заехал сюда, что может помочь своему другу, напоить его, перебинтовать и отвезти в комендатуру в санчасть. Он сам готов был нести его на руках до самой комендатуры, но понимал, что сделать этого не сможет, — надо преследовать банду. Поэтому снял с себя гимнастерку и отдал ее одному из красноармейцев.

— Сделайте носилки. Вдвоем повезете, — потом повернулся к Кочукбаеву. — Веди на перехват банде.

Он нагнулся к раненому: «Прости, что оставляю, но сам знаешь — надо».

— Догоняй их. Отлежусь — повоюем еще.

Кочукбаев, хорошо знающий местность, провел пограничников коротким путем. Они подоспели вовремя. Банда, наткнувшись на засаду, которую устроил Самохин, подмяв комотрядовцев, повернула обратно, но путь отступления ей преградили Макарин, Василенко и Невоструев со своей группой.

Когда банда была уничтожена, Самохин поблагодарил Кочукбаева и других комотрядовцев за помощь, а у Невоструева спросил, почему тот в одной майке и где его гимнастерка.

— Симачкова на ней везут в комендатуру.

— Что с ним?

— Ранили. В живот. В памяти, но плохой.

Оставленные Невоструевым пограничники, срубив клинками два ровных деревца, продели их через рукава двух гимнастерок. Примитивные, но крепкие носилки привязали к седлам двух лошадей, вставив распорку, чтобы кони не сдавили раненого, и повезли Симачкова в комендатуру. Вначале раненый чувствовал себя неплохо, крепился, но когда проехали половину пути, он стал терять сознание, давать в бреду команды: «Отбейте их… За мной приедут… На коней… Догони их, Федя!», а как приходил в себя, то просил пить. Ехали шагом, хотя дорога была ровной.

В комендатуру приехали к обеду. Врача не было, и раненого приняла Надежда Яковлевна. Не отошла она от больного и когда приехал врач. Двое суток дежурила она у постели раненого, кормила и поила его из ложечки, меняла мокрое от пота и крови белье и, сдерживая слезы, с улыбкой говорила ему о его будущей жизни, о свадьбе, о детях, которые обязательно будут походить на отца, будут такими же сильными, как и он, и что им уже не придется мотаться по горам за басмачами — их всех перебьют к тому времени. Симачков под влиянием спокойного, ласкового голоса и искренности тона тоже начинал мечтать о будущем, вспоминать свое детство, девчат украинских: «Как они спивають!» — вспоминал он. — Весной у нас в снежном цвету вишневые сады по хуторам. — О вишневых садах Симачков говорил с особой теплотой. Надежда Яковлевна улыбалась и глотала слезы.

Раненый все чаще и чаще стал терять сознание, а когда приходил в себя, то просил:

— Усни, Надежда Яковлевна, я потерплю.

Она отвечала ему, что отдыхала, пока он спал, и вновь начинала разговор об Украине, о вишневых садах. Он поддерживал разговор, вспоминал, как они, босоногие хлопцы, до слез обиды завидовали богатым хуторянам и очень хотели вырастить свои вишни; но ни земли для сада, ни саженцев не было. Однажды он все же решил посадить вишню в палисаднике и выкопал дикий отросток от корня в саду у одного куркуля, а тот куркуль спустил на него собак.

Надежда Яковлевна слушала рассказы Симачкова, глотала слезы и улыбалась: «Теперь-то уж вырастишь свой сад».

Симачков умер. На его могиле Надежда Яковлевна посадила вишневое деревце.

За два десятка лет объехала она с мужем почти всю границу Казахстана и всюду, где жила, сажала вишни.



ПОЕДИНОК СО СМЕРТЬЮ


Вторые сутки шел мелкий холодный дождь. Лесные дебри, обычно полные птичьего щебета, притихли. Намокла и прилегла высокая трава. Между камнями затаились два пограничника — командир отделения Невоструев и красноармеец Кропоткин. Плащи их топорщились, стесняли движения, с фуражек, ставших от дождя темно-зелеными, стекала вода на шею, лицо. Невоструев и Кропоткин досадовали на дождь, время от времени ругая «прохудившееся небо» и промокаемые жесткие плащи.

— Много в них настреляешь, колом стоят, — бубнил Кропоткин.

— Снимем, если что.

— Придется.

Они лежали на опушке густого леса. Перед ними была открытая поляна, метров триста ширины, а дальше снова невысокие горы и снова лес: сосны, развесистые березы и карагачи, кусты барбариса. На поляну выходило ущелье Чубурма-Хасан. За этим ущельем и наблюдали пограничники.

Три дня назад начальник поста Кызасу Хохлов поставил перед Невоструевым задачу: с пятью пограничниками выдвинуться к ущелью, встретить и уничтожить банду, которая намеревается через Киргизию по ущелью Чубурма-Хасан уйти за кордон. Невоструев не стал размещать свой наряд в ущелье, потому что в нем трудно было расположиться так, чтобы банда не заметила их, а обнаружив засаду, она могла уклониться от боя и повернуть назад. Тогда — вынужденная, может быть, длительная погоня. Такого исхода встречи Невоструев не хотел и выбрал поэтому место стоянки в лесу перед поляной.

Расчет был прост. Выход из ущелья хорошо виден, и если банда появится, то пока она пересечет поляну, пограничники успеют приготовиться к бою, отрезав ей путь отхода, если же басмачи не пойдут сюда, а свернут по краю поляны в другое ущелье, начинающееся недалеко от Чубурма-Хасана, идущее к Красной сопке, за которой тоже начинается густой лес, то и тогда часть наряда сможет быстро и незаметно, обогнав банду, сделать засаду у Красной сопки. Другой частью наряда можно будет закрыть путь отступления. Банда окажется «в мешке» и вынуждена будет принять бой.

Три дня посменно наблюдали пограничники за ущельем, три ночи, тоже посменно, лежали они неподвижно в колючих кустах барбариса у самого выхода из ущелья, но банда не появлялась. Много предположений высказали солдаты: может, не верны данные, полученные начальником поста, может, басмачи изменили маршрут, может, данные поступили с запозданием и банда уже ушла. Даже сам командир отделения стал сомневаться и ждал, что вот-вот с поста должно поступить какое-либо распоряжение; но распоряжения не было. Дождь шел мелкий, надоедливый, холодный.

— У костра бы погреться, обсушиться. Нельзя — дым. Вот бы, товарищ командир отделения, придумать костер без дыма.

— Говорят, какой-то сухой спирт начали делать. Жарко горит, а не видно совсем. Скоро выдавать в наряды будут, — ответил Невоструев и, помолчав немного, добавил, будто отвечая на свои собственные мысли: — Разве угодишь человеку! Дождь — недовольны, жара — подавай дождь. Помню, на Актамской тропе ждали банду. Жара. Пить хочется. В песок зарылись, лежим и думаем: хоть бы дождичек, что ли! А из Алма-Аты, когда из военкомата сюда на границу шли — то же самое. Идем день, другой — солнце палит. Ругаем его. Потом дождь зарядил! Одежонка какая у нас была? Промокли насквозь. Ботинки у многих порвались, так по лужам босиком и шлепают. Смешно сейчас вспомнить. Пограничники, которые за нами приехали, идут бодро, смеются: «Привыкните!» А мы дождь ругаем, жара, мол, лучше.

Кропоткин на границе был недавно. И хотя он уже не один раз встречался с басмачами, бывал по нескольку суток без сна и отдыха, в походах, но все еще, как он считал сам, не привык к границе. Товарищи, правда, были о нем иного мнения, они уважали в нем храбрость и выносливость, считали его настоящим пограничником. Сейчас он слушал командира отделения, мысленно соглашался с ним.

— Ты вот что, наблюдай, а я — за сменой, — сказал Невоструев.

Он ползком спустился вниз, встал и зашагал между деревьями в глубь леса.

На полянке, куда он вышел через несколько минут, понуро стояли лошади, привязанные для пастьбы к вбитым в землю кольям длинными веревками. Седла на лошадях, сами лошади были мокрыми; с животов, с подпруг, с коротко постриженных хвостов стекали на землю струйки воды.

«Холодно коням», — подумал Невоструев и повернул к большому, сделанному из веток под старым карагачом шалашу.

В шалаше на попонах, постеленных поверх толстого слоя сосновых веток, лежали одетые пограничники и о чем-то вполголоса разговаривали.

— Еды, командир, на один раз осталось, — сказал один из них, когда Невоструев, раздвинув ветки, закрывавшие вход, вошел в шалаш. — На пост бы кому съездить?

— Курева давно нет!

— Овес кончился. Коней нечем кормить.

— Знаю, — помолчав немного, ответил Невоструев. — На посту тоже знают. Наблюдать надо за ущельем, ждать. Бестолку языки чесать не следует. Лучше вот что: протрем сейчас жгутами коней, накроем их попонами, потом двое Кропоткина сменят.

Кто-то начал медленно подниматься, но в это время тихо заржала лошадь. Пограничники, схватив винтовки, выскочили из шалаша и встали за стволы деревьев, внимательно просматривая ту сторону леса, куда, навострив уши, повернули головы лошади. Из леса тоже донеслось тихое ржание.

— Манапа конь, — сразу узнали пограничники голос лошади комотрядовца Кочукбаева.

Кавалеристы всегда узнают своих коней по голосу, а голос Воронка, так назвали солдаты манаповского мерина, знали все.

Несколько лет назад, когда пограничные посты перекрыли границу, бедняки-казахи в аулах и селах создали коммунистические отряды для помощи пограничникам; отряды эти вместе с красноармейцами били басмачей, сообщали пограничникам о готовящихся нападениях, о передвижении банд, но жили дома, в аулах и селах. Кочукбаев вначале тоже был в одном из таких отрядов, но потом по приглашению пограничников как отлично знающий местность человек стал постоянно жить на посту. Ему дали оружие, коня. Он выполнял различные поручения, был проводником и разведчиком. Невысокий, сухощавый, с неизменным лисьим малахаем на голове, он был неутомим. Славился по всей округе и его вороной конь, который в умелых руках научился карабкаться по скалам, как архар, бесстрашно входить в бурные горные речки, даже переходить по чертовым мостам. Манап никогда не привязывал вороного, и не было случая, чтобы конь уходил от хозяина.

Пограничники узнали голос Воронка, но из-за укрытий не выходили, пока не замелькал между деревьев знакомый малахай.

— Ну что, Манап, хорошего скажешь? — спросил Невоструев Манапа, когда тот, поздоровавшись с пограничниками, слез с коня, растер его пучком травы и, ослабив подпруги, пустил пастись.

— Хлеб привез, консервы привез, овес привез. Хохлов сказал: ждать надо. Пойдет банда. Здесь пойдет.

— И курево есть?

— Есть, обязательно есть.

— Тащи скорей! — начали торопить Манапа красноармейцы. — Уши поопухли.

Кочукабев уехал, пообещав вернуться через два дня, а пограничники остались в лесу.

Еще сутки шел дождь. Лишь к вечеру следующего дня небо очистилось от туч и закатное солнце заискрилось в лужицах и листьях деревьев, на лепестках травы. Сразу стало тепло, лес наполнился птичьим щебетом, запахом хвои.

Ночь прошла спокойно, а утром из ущелья выехало два всадника. Они долго осматривали опушку у поляны, переговаривались о чем-то между собой, потом снова скрылись. Один из наблюдавших за ущельем красноармейцев пополз вниз. Через несколько минут отряд был готов к выполнению любого маневра, а сам командир уже наблюдал за ущельем. Но время шло, а басмачи не появлялись.

— Неужели заметили? — как бы самого себя спросил Невоструев.

— Не могли, товарищ командир отделения. Мы хорошо укрылись, — ответил ему лежавший рядом пулеметчик Прудько.

— В чем дело?

— Хитрят, видно. Выманивают.

— А может, уходят?

— Не могли они нас видеть, товарищ командир!

— Что ж, будем тогда ждать.

Прошло еще почти полчаса, а из ущелья никто не показывался. Невоструев думал о том, что, возможно, басмачи сейчас рысью уходят по ущелью или на пологом подъеме выбрались из него и двигаются к границе прямо через горы. Он, правда, знал, что басмачи, особенно из Киргизии, всегда ходят по проторенным тропам, так как не знают местности, но предполагал, что среди них может быть проводник. Смущало и то, что вот-вот должен был подъехать Манап, а его появление тоже может выдать расположение отряда. Он снова убеждал себя не спешить с принятием решения, понимая, что от этого зависит исход операции, зависит жизнь его самого и жизнь подчиненных. Ведь были же случаи, когда в результате поспешного, непродуманного решения пограничники попадали в тяжелое положение. Когда решительность оправдана, ее называют храбростью, когда не оправдана — ненужной жертвой.

«Не торопись, не торопись. Подумай, взвесь все «за» и «против»!» — мысленно говорил он себе, но чувство беспокойства все сильнее и сильнее захватывало его, требовало немедленного действия. Невоструев едва сдерживался.

— Ну и маринуют! Вот чертово терпение, — проговорил Прудько, и этот тихий голос успокаивающе подействовал на Невоструева.

— Подождем и мы.

Когда всадники выехали из ущелья, Невоструев облегченно вздохнул и начал считать: «Раз, два, три… двенадцать. Не много. Можно брать живьем, особенно если сюда пойдут».

Но банда не пошла на засаду, а свернула в ущелье, идущее к Красной сопке.

— Бери Кропоткина — и к сопке! — приказал пулеметчику Невоструев. — Мы с тыла ударим.

Все шло, как предполагал Невоструев. Впереди, у Красной сопки, хлестнула по тишине короткая пулеметная очередь, потом вторая, такая же короткая, за ней третья. Пулемету вторили редкие одиночные выстрелы.

— Слезай! Коней — в укрытие! Без команды не стрелять!

Едва успели пограничники укрыться за камнями, как из-за поворота показались скачущие басмачи. Всадников было восемь.

— Огонь!

Четыре выстрела — три лошади с полного галопа ударились о землю и судорожно замахали копытами. Двое выбитых из седел басмачей встали и подняли руки, третий, запутавшийся в стременах, одной рукой торопливо сдергивал с ноги стремя, другую тянул вверх. Остальные осадили коней.

— Сдавайтесь! — крикнул Невоструев.

В ответ прозвучал выстрел. Тот, кто пытался высвободить ногу из стремени, взмахнул поднятой рукой, дико вскрикнул и мягко опустился на землю рядом с лошадью. В предсмертной судороге лошадь ударила копытом по голове упавшего, но он уже не почувствовал этого удара.

Пограничники не сразу догадались, что произошло. Но когда прозвучал второй выстрел, и тот, кто стрелял в своего же джигита для устрашения других, сполз с седла, все поняли: бою конец, главарь убит, и остальные сейчас побросают оружие.

Обезоруженных и связанных басмачей пограничники повели к Красной сопке. Они беспокоились за жизнь Кропоткина и Прудько, и поэтому спешили. В той стороне было тихо.

Когда же показалась Красная сопка, то все увидели одиноко стоявшего с поднятыми руками басмача, солдат, направивших на него стволы, но не выходивших из-за укрытия, двух убитых лошадей и убитого басмача.

— Только десять. Где же двое еще?

На этот вопрос ответили два выстрела из леса.

— За сопку пленных. Прудько и Кропоткину — в обход сопки, остальные — за мной!

Невоструев, перебегая от камня к камню, продвигался ближе к лесу, в то же время понимая, что этим маневром он и те, кто бежал с ним, могут только занять удобную позицию для боя, не дать оставшимся в живых басмачам отбить своих, если же басмачи начнут уходить, то помешать им смогут только те двое, что побежали в обход сопки. «Проскочили засаду. Видно, далеко вперед дозор выслали. Осторожная банда», — думал Невоструев, выбирая взглядом, за какой камень перебежать. Он стремительно поднялся, пробежал несколько метров и упал за укрытие. Две пули ударились о камень, обсыпав осколками гранита фуражку Невоструева.

— Дальше нельзя. Нужно удерживать их огнем, пока успеет Кропоткин. — Невоструев начал стрелять по лесу из винтовки.

Басмачи не ответили. «Уходят, поняли, что не смогут отбить своих. Но успеют ли Прудько с Кропоткиным? — подумал Невоструев, продолжая стрелять по лесу. В это время он услышал: «Товарищ командир, Кропоткин на сопке!»

«Молодец. Через сопку быстрей! Наверняка опередит!»

Красную сопку с той стороны, откуда стреляли басмачи, полукольцом окружала неширокая полоска густого леса, за которым высилась почти отвесная гранитная скала; там, где скала переходила в пологий подъем, была открытая поляна. Басмачи могли уйти от сопки только через эту поляну. Чтобы опередить бандитов, Кропоткин решил выйти на обратный скат сопки не в обход, а через нее. Так было быстрее и, кроме того, господствующая высота давала возможность лучше просматривать местность и более прицельно вести огонь. Кропоткин, однако, забыл, что на сопке и человека видно лучше. Он спешил и об осторожности не думал. Как только он взобрался на вершину, из леса ударили выстрелы.

«Уходят!» — по тому, откуда стреляли басмачи, определил Невоструев и повернулся к сопке, чтобы определить, успеет ли Кропоткин, и увидел, как тот упал. Из леса еще раз выстрелили по сопке.

«Если ранен — убьют! Спасать нужно!» — Невоструев, тоже забыв об опасности, кинулся к сопке. Пуля просвистела рядом, но не задела. Через минуту он уже был за сопкой в безопасности. По склону вверх карабкался с пулеметом Прудько. Он уже был почти у самой вершины, влез на нее, установил пулемет и, сделав очередь по лесу, хотел поднять и снести вниз Кропоткина, но упал и скатился с сопки — пуля пробила ему ногу.

Пограничники, оставшиеся за камнями перед сопкой, стреляли в ту сторону, откуда слышались выстрелы басмачей, но выстрелы наугад не достигали цели и не мешали бандитам вести прицельный огонь.

— Бьют, гады, хорошо! Не подступишься! — перетягивая жгутом ногу, говорил Прудько.

— Скорей нужно снять Кропоткина! Может, он жив!

Невоструев подбежал к пограничнику, охранявшему связанных басмачей, снял с него ремень, отстегнул ремни от его и своей винтовок, отвязал от сбатованных коней недоуздки и, сделав длинную веревку, вернулся к сопке.

— Останешься ниже. Насколько ремней хватит, — торопливо говорил Невоструев, привязывая один конец веревки к своему ремню, другую подавая Прудько. — Если что — стянешь!

Пограничники стали взбираться на сопку, Невоструев почти бегом, Прудько — медленно, сильно припадая на раненую ногу, у него кружилась голова, в сапоге хлюпала кровь, но он лез все выше и выше.

Как только голова Невоструева показалась над вершиной сопки, из леса, теперь почти от самой поляны, прозвучали выстрелы. Одна пуля мягко врезалась в землю сантиметрах в двадцати от головы.

«Хорошо стреляют!» — подумал Невоструев и по направлению выстрелов определил, что теперь басмачи перешли к самой поляне, что их уже ничем нельзя будет задержать, а придется преследовать, но это будет потом, а сейчас нужно спасать, если он еще жив, Кропоткина. Он пополз вперед. Рядом с головой просвистела вторая пуля.

«Быстрей, быстрей!» — работало сознание. Он, кажется, больше ни о чем не думал, только подгонял себя: «Быстрей! Еще одна пуля обсыпала комочками земли лицо. Невоструев ухватил Кропоткина за ремень, крикнул: «Тяни!» — и сам стал свободной рукой толкать от себя землю. Сантиметр за сантиметром он спускался с вершины. Стрельба прекратилась. «Уходят!» — понял он, оставил Кропоткина и переполз к пулемету. На поляну выскочили два всадника. Невоструев прицелился, нажал на спусковой крючок. Одна лошадь, будто споткнувшись, упала, за ней рухнула на землю другая, но всадники вскочили и, пригнувшись, кинулись к лесу и скрылись в нем. Снова над сопкой просвистели две пули и стало тихо-тихо; в этой тишине отчетливо послышался цокот копыт скакавшего во весь опор коня — это к месту боя торопился Манап Кочукбаев.

Возле трупа красноармейца Кропоткина (пуля попала ему в голову) стояли пограничники с зелеными фуражками в руках. Снял свой лисий малахай и Манап. Он задумчиво смотрел сквозь листву дерева на снежные вершины гор и думал о жизни. Ему вспомнилось, как совсем недавно Кропоткин и еще несколько красноармейцев, перевалив через скалистый хребет, неожиданно напали на басмачей, пытавшихся увести женщин и угнать скот из аула. Бой был короткий, жестокий. Никто из басмачей не ушел. Хозяева аула зарезали барана, приготовили бесбармак. Кропоткин ел бесбармак руками, хвалил повариху, смеялся.

— Честное слово, побьем всех басмачей, женюсь на казашке и останусь здесь! — восторженно говорил он, аппетитно пережевывая жирные куски баранины.

Перед глазами Манапа стояло улыбающееся лицо Кропоткина. — Горы вековечны, человек — нет!

— Война, Манап. Война! — сказал Невоструев и надел фуражку. — Догонять нужно тех.

Кочукбаев повернулся к нему.

— Бери, командир, двух человек. Перехватим! — Тоже надел малахай Манап, потом помолчав немного и как бы убеждая самого себя, проговорил:

— Другой дороги нет! Только по той щели смогут пройти.

Манап торопил своего Воронка, где можно, пускал его крупной рысью. Четверть часа они петляли по лесу, поднимаясь все выше и выше; лес становился реже и ниже и наконец кончился совсем. Впереди — гранитные скалы, ледники. Кочукбаев направил коня в расщелину, которая была такой узкой, что по ней, казалось, едва мог двигаться только один человек, но манаповский конь протиснулся в узкую щель и скрылся вместе с всадником за высокой гранитной скалой. Пограничники последовали за ним. Узкий коридор спускался круто вниз и, расширяясь, пересекал ущелье.

— Или где мы шли, или здесь пойдут. Другой дороги нет! — сказал Манап и слез с коня.

Спрятав лошадей, пограничники стали ждать.

— Без команды не стрелять! — предупредил всех Невоструев. По ущелью дул холодный ветер, мерзли руки и ноги, но никто не думал о том, чтобы погреть замерзшие руки и ноги — любое движение могло выдать засаду.

Ждать пришлось недолго. Впереди показались два человека. Шли они быстро, но бесшумно — мягкие ичиги, в которых были обуты басмачи, удобны в горах. Вот уже можно было разглядеть их лица: обветренные, небритые, грязные цветные чалмы, сбившиеся и растрепанные, грязные полосатые халаты, ножи на поясах и винтовочные стволы, торчавшие из-за спин. Когда басмачей от засады отделяло метров двадцать, Невоструев крикнул:

— Стой! Руки вверх!

Басмачи вздрогнули от этого громкого, неожиданного окрика, остановились, озираясь по сторонам. Один начал поднимать руки, другой схватился за винтовку. И тут тишину гор разорвали три винтовочных выстрела — оба басмача ткнулись головами в каменное дно ущелья.

Невоструев поднялся, посмотрел с укором на Манапа и двух красноармейцев, хотел спросить их почему без команды стреляли, однако передумал.

— Снимите с них оружие.

Невеселыми возвращались домой пограничники. Операция в общем-то была удачной: пять басмачей убито, семь взято в плен, но погиб их товарищ. Особенно тяжело переживал Невоструев. Он десятки раз задавал себе вопросы — правильно ли командовал боем, правильно ли поступил Кропоткин. И каждый раз, анализируя действия свои и Кропоткина, приходил к выводу — правильно. Но вывод этот не успокаивал. Проходило немного времени, и он снова спрашивал себя: «Что можно было сделать иначе?»

Кропоткина похоронили на посту. Боевые товарищи простились с ним трехкратным залпом.

Добавить комментарий

Просьба - придерживаться рамок приличия.
Реклама - удаляется.

Сегодня по календарю


19 января

1793 г. Король Людовик XVI признается виновным в измене и приговаривается к гильотине.
1825 г. Эзра Дегетт и его племянник Томас Кенсетт из Нью-Йорка патентуют способ консервирования в жестяных банках лосося, устриц и омаров.
1937 г. В СССР создается Совет Народных Комиссаров.
1966 г. Индира Ганди становится третьим премьер-министром Индии.

Родились:
1736 г. Джеймс Уатт (1736-1819), шотландский изобретатель, создавший паровой двигатель.
1809 г. Эдгар Аллан По (1809-1849), американский писатель, поэт, прозаик, критик, редактор.
1839 г. Поль Сезанн - французский живописец. Представитель постимпрессионизма
1900 г. Михаил Васильевич Исаковский (1900-1973), советский поэт, автор песен («Враги сожгли родную хату», «Катюша», «Снова замерло все до рассвета», «Дан приказ ему - на Запад…», «В лесу прифронтовом», «Одинокая гармонь»), Герой Социалистического Труда.

Из цитатника:


Глупец тот, кто пытается прикрыть собственное ничтожество заслугами своих предков.
Генрих Гейне

Реклама

Счётчик посещений


8015201
Сегодня
Вчера
Эта неделя
Этот месяц
1499
5048
10224
58066

Сейчас: 2022-01-19 11:16:48
Счетчик joomla

ebc34d67be662e45