Поиск

Реклама

Календарь

<< < Январь 2022> >>
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
          1 2
3 4 5 6 7 8 9
10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23
24 25 26 27 28 29 30
31            

От В.И.Даля на всякий день и на разный случай:


 Лучше жить бедняком, чем разбогатеть со грехом.
 Деньга деньгу родит, а беда - беду.
 Под кем лед трещит, а под нами ломится.
 Он и с грязи пенки сымает.
 Без друга – сирота; с другом – семьянин.


Пограничными тропами - Василий Калицкий

1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 [0 Голоса (ов)]

Содержание материала



Василий Калицкий

НЕВЫДУМАННЫЕ ИСТОРИИ


ЖИВАЯ ТЕЛЕГРАММА

Молодые пограничники притихли, с вниманием слушают рассказ ветерана границы Ивана Федоровича Врачева.

— В наше время не было такой связи, как у вас, — говорит гость. — Выезжая на границу, мы брали с собой для связи с заставой голубей. Умная это птица, голубь, доложу я вам. Находились они у нас на груди в футлярах, сшитых из сукна старых солдатских шинелей. Поили голубей из колпачков алюминиевых фляжек.

Часто и я брал с собой в дозоры эту благородную птицу. Выносливая, неприхотливая она. С ней, бывало, многие десятки верст проедешь по пустыне. Кругом пески, палящее солнце. А голубь выглянет из окошечка футляра, посмотрит по сторонам, мол, не пора ли в полет, и снова спрячет голову от зноя. Как-то в наряде заболел мой напарник. Что делать? Надежда, конечно, только на голубя. Решил о случившемся известить заставу голубеграммой. Голубь у меня был натренированный, имел исключительную способность запоминать местность, где он пролетал хотя бы раз. Говорили, что он произошел от скрещивания старинных английских гонцов с диким сизарем.

Мой Тучерез — так его назвали солдаты — был великолепно сложен, с сильно развитой грудной мускулатурой. Клюв имел массивный, короткий, без малейшего излома переходящий в голову, образуя очень ценимый любителями «накат». Окраска у Тучереза была сизая, с двумя черными поперечными полосками на сильных заостренных крыльях.

Прикрепив, стало быть, к колечку депешу, я сказал: «Лети, дорогой». Он, вспорхнув, поднялся вертикально вверх. Описав над нами в воздухе два плавных круга, голубь взял направление на пограничную заставу. Лететь предстояло полсотни километров. «Минут сорок — и там будет», — сказал мой напарник.

Но что это? Не прошло и пяти минут, как вдали показался мой Тучерез. Он приближался к нам. И вот, захлопав надо мной крыльями и обдав лицо теплым воздухом, голубь сел мне на плечо. «Что с тобой, — забеспокоился я. — У нас ведь беда случилась».

— Э, друг, — с укором сказал мне заболевший напарник, — а ты напоил его, отправляя в дорогу?

Верно, второпях я забыл дать Тучерезу воды. И он рассчитал, что без воды не сможет преодолеть большое расстояние в такой нестерпимый зной, не сможет выполнить волю человека. Я отдал Тучерезу последние капли воды. Он посмотрел на меня какими-то благодарными глазами и, казалось, хотел вымолвить: задание выполню. Голубь снова вспорхнул, набрал высоту и полетел на юг, на заставу. Вскоре к нам прибыла помощь. И еще случай. Однажды, в июльский зной мы напали на след нарушителя. Об этом тоже составили депешу и направили ее с голубем. Трое суток пробирались по песчаным барханам. Мучила жажда. Винтовки и подсумки, набитые патронами, казались пудовыми. На четвертые сутки в зарослях саксаула мы настигли нарушителя границы.

Вернувшись на заставу, мы узнали, что голубь с депешей не прилетел. Это нас очень огорчило.

— Сбит хищной птицей, не иначе, — предположил начальник заставы.

Жаль мне было Тучереза, но что сделаешь, в наряды стал брать других.

Как-то утром, на девятые сутки после того, как мы обнаружили чужие следы, в казарму, запыхавшись, прибежал командир отделения.

— Ребята, Тучерез вернулся! — крикнул он и пулей выскочил на улицу. Мы за ним.

У дерева с оттопыренным в сторону крылом стоял мой голубь. Его не узнать: перья на груди вытерлись, он еле держался на ногах. Все эти дни голубь пешком пробирался на заставу.

Тучерез, свернув набок голову, смотрел на собравшихся маленькими, как бусинки, глазами. Смотрел виновато, тоскующе, нежно, будто хотел сказать: «Не обессудьте, гляньте на мое крыло, на запыленные на нем пятна крови».

Раненный хищником, он летать не мог. Но по инстинкту находил среди сыпучих барханов и жесткой, колючей травы лишь ему известную тропинку на заставу. Голубь шел к голубке, нес ей свою любовь, а пограничникам на истертой до крови ножке — срочную депешу.


КОК-ТАС

Смеркалось. Ануфрий Иванович, колхозный бригадир, прихрамывая, возвращался из вечеревшей степи. «Должно быть, к дождю, вот ведь как разболелась старая рана». Откуда ни возьмись, подлетела Таня-почтальонша:

— Дядя Ануфрий! Вам письмо.

Бригадир на ходу раскрыл конверт, на котором было размашисто выведено: «Не сгибать — фото», — дважды прочел со знакомым почерком тетрадный лист. Дойдя до своей калитки и чувствуя, как горло сжала сладкая боль, он крикнул:

— А ну-ка, Дарьюшка, пляши!

Женщина, что хлопотала около летней кухни, кинулась через вишенник навстречу мужу, вытирая о фартук руки.

— Что там, Ануфрий?

— Вести от Витальки, — сияющий, как солнышко, ответил Ануфрий, и его остюковатые брови поднялись вверх.

— Не зря нынче во сне видела бой нашего петуха с Христиным. Вот она, примета: письмецо домой билось. А фотки нет? Как он в форме-то выглядит?

— Как же, Дарьюшка, вот и фотка. Не узнаешь?

Дарьюшка взяла из рук мужа кем-то переснятую фотографию.

— Это же не Виталька! Но знакомый…

— Знакомый? — недовольно усмехнулся муж. — Или стареть начала, память пришибло. Всмотрись лучше…

— Батюшки! — всплеснула руками Дарьюшка. — Так это же ты, Ануфрий.

— Читай, не мешкай, — отбирая у жены фотографию, приказал Ануфрий.

— Служу на именной заставе, — медленно тянут материнские губы. — Машину вчера получил, новую… Ты был на коне, а я на машине. А фотографию нашел в Книге истории заставы. Смотрю, что-то знакомое лицо. Не отец ли? Когда прочитал подпись под фотографией, то совсем уверился — это ты, мой отец.

Ануфрий не сводил глаз с жены, читавшей письмо.

— Бог весть, в какой край сынуля заехал, — качает головой Степановна. — Может, это на конце света?

Она приставила к глазам конверт, словно желая убедиться, что письмо пришло издалека. Ее губы читают обратный адрес: п/о Кок-Тас…

Женщина, коснувшись рукой переносицы, зажмурилась, силилась что-то вспомнить.

— Батюшки светы, — встрепенулась она, широко раскрыв от радости глаза. — Ануфрий, так ведь и твою же заставу так звали. Помнишь, ты мне, еще девушке, в наше село из Кок-Таса письма с картинками присылал. Да и фотка твоя — на рысаке, с саблей. Сам курносенький, черноглазый, губы трубочкой. Кругом горы, а рядом облака — что твои гуси-лебеди летят… Сейчас Виталька, знаю, в военном, тютелька в тютельку весь в тебя.

— Да, дорогуша, это та самая заставушка, где я служил, на Тянь-Шане.

Ануфрию Ивановичу вспомнились далекие годы тревожной службы, боевые друзья и белоногий дончак Воронко, которому басмачи во время жаркого боя отрубили правое ухо.

— Давай, Иваныч, не медли, пропиши сынуле что и как. Эх, батюшки-светы! Как оно в жизни вышло: сынок на твою комсомольскую стёжку напал…

Степановна кончиком платка растерла на щеке влажную дорожку слез, еще раз нежно погладила письмо. Потом на бесцветных губах появилась улыбка. Глядя в лицо мужу, она с голубиным воркованьем проговорила:

— Может, служба у него легче твоей будет. Как-никак — машина у парня, не то, что у тебя был безухий Воронко. Помнишь, писал мне: сутками качаюсь в седле, будто сросся с конем.

— Ладно, сейчас же мы все пропишем, честь-честью, что за разговор, — крякнул от удовольствия при мысли, что он, бывший пограничник и фронтовик, напишет большое-пребольшое письмо сыну-пограничнику, — а потом, сердито вскинув на жену глаза, упрекнул: — Вот границу ты, Дарьюшка, не знаешь, на ней всегда трудно…

* * *

На заставе Кок-Тас с Виталием Скоробогатько я встретился в гараже. Под синим комбинезоном угадывались широкие мускулистые плечи солдата, из-под вылинявшей панамы высунулся и прилип ко лбу смоляной чубчик. На щеке лоснился мазок солидола. В руках Виталий держал пластмассовый с делениями транспортир и карандаш.

Солдат поначалу показался мне хмурым. Но только мы заговорили о машине, в его карих глазах появились веселые искорки, на лице улыбка, и вскоре он открылся:

— Думка тут одна меня мучает: бортовая фара не тот свет дает. Проверяешь ночью контрольно-следовую, и эффекта мало: одну точку освещает. Так я поправочку хочу внести. Прикинул вот, думаю, получится.

Он тут же развернул лист бумаги. На нем чернели цифры формул, разбегался пучок лучей, зиял разрез рефлектора.

— Если удастся — ребят обрадую: и следы на контрольке любые заметят, да и глаза их уставать не будут, — пояснил он.

Вечером в канцелярии начальник заставы о рядовом Скоробогатько говорил:

— Хлопец цепко за все берется, что задумал — сделает. Словом, парень — на все сто. Вот зайдем в ленинскую комнату, посмотрите, как на карте, где помечены новостройки пятилетки, лампочки загораются. Виталия рук дело. На политзанятиях пособие большое. — Потом офицер, сбавив голос, будто по секрету, сказал: — На этой заставе до войны отец Виталия служил. По сохранившимся записям видно — был лихой рубака. Доставалось басмачам. Недавно от Ануфрия Ивановича письмо пришло. Просит, чтобы сын фотографию выслал. А у нас с этим пока трудно. Так вы уж, пожалуйста, сфотографируйте его. Отменнейший солдат он.

Я выполнил просьбу. На снимках Виталий сидел за рулем автомашины — улыбающийся и счастливый, а в чуть прищуренных глазах — доброта…


ВСТРЕЧА У СКАЛЫ

Стояла золотая осень. Мы с корреспондентом московского журнала добирались на высокогорную пограничную заставу.

К нам подошел паренек. В измятом пиджаке, в поношенных до белизны ботинках. Поздоровался несмело.

— Привет, привет, герой, — ответил корреспондент и тут же спросил: — Ты что здесь делаешь?

— Вон отара, — паренек показал кнутовищем в сторону гор. — Отцу пасти помогаю.

— Зовут-то как?

— Турсун.

— Хочешь, Турсун, сфотографирую?

— Лучше мою сестренку, у нее медаль есть, — немного торжественно ответил пастушок.

— А какая у нее медаль? — поспешил с вопросом мой напарник.

— Какая? Правительственная. Пограничная! Сам генерал вручил.

Расспросив, где его дом, мы завернули в поселок. И вот уже беседуем во дворе чабана Аскарова с девочкой лет десяти-двенадцати. Сауле вначале смущается, а потом, осмелев, выкладывает нам подробности своего подвига.

А было это так. Сауле с подружками-одноклассницами Лизой и Таней пошли в воскресенье в горы. С ними неизменный спутник Дружок. День выдался с утра погожий. Девочки рвали цветы, собирали ягоды. И не заметили, как выползла из-за горы черная туча. Они заспешили домой, но дождь догонял, грозил промочить до нитки.

— Давайте под скалу! — скомандовала Сауле. Путешественники едва успели забежать под укрытие, как хлынул дождь.

Вдруг Дружок заворчал, вздыбил шерсть на загривке. И в ту же минуту в пелене дождя замаячил человек.

— Что, дети, всей школой здесь? — спросил он, озираясь, и тоже нырнул под выступ скалы.

— Нет, — ответила Таня, — мы только втроем да еще вот Дружок.

— А вы? — спросила Сауле.

— Я геолог. У нас рабочий заболел. За врачом в поселок иду, да с тропы сбился.

Сауле подумала: «Как же так, у геологов есть свой врач, я хорошо знаю, ведь они наши шефы, не раз в школу приезжали».

— Ну что, пойдем? Дождь почти перестал, — сказал мужчина в шляпе. — Село-то как называется?

«Ну и геолог — местности не знает». Сауле все больше становились подозрительными вопросы мужчины. Не про таких ли нам сержант говорил, который ходит в отряд юных друзей пограничников? И отец не раз предупреждал, чтобы замечали новых, чужих людей.

— Лиза, — тихо шепнула Сауле подружке, стоящей рядом. — Скажи Тане, что пойдем в поселок через Малиновую балку, на шлагбаум…

— Идемте, — сказала Сауле. — Вот по этой балке. Тут тропка…

Неизвестный шел быстро. За ним поспешали девочки. Дружок, так и не приняв новичка в компанию, словно обидевшись, бежал стороной, по взгорку.

— Парикмахерская у вас есть? — обернулся на ходу «геолог». — Оброс я.

— У нас все есть — и сельпо, и парикмахерская, и клуб, — отвечала Сауле.

Миновали глубокую ложбину и обошли круглую сопку. Вдруг словно сменился кинокадр: перед путниками вырос полосатый шлагбаум. Мужчина, увидев его, затоптался на месте. Но возвращаться было поздно. Пограничник, стоявший у будки, смотрел в сторону появившейся группы.

— Вот геолога в поселок ведем, — сказала Сауле пограничнику, — дорогу не знает.

…А это вовсе был не геолог, а нарушитель государственной границы. Об этом Сауле Аскаровой сказали: после. И еще она узнала, что ее наградили медалью.

Сейчас она с гордостью носит ее на своем форменном платье.

…Когда лучи заходящего солнца, пробившись сквозь всклокоченные тучки, облили синие ели на склонах гор, мы были на пограничной заставе. А через неделю-полторы в московском журнале появилась цветная фотография Сауле Аскаровой, юной помощницы пограничников.

Добавить комментарий

Просьба - придерживаться рамок приличия.
Реклама - удаляется.

Сегодня по календарю


19 января

1793 г. Король Людовик XVI признается виновным в измене и приговаривается к гильотине.
1825 г. Эзра Дегетт и его племянник Томас Кенсетт из Нью-Йорка патентуют способ консервирования в жестяных банках лосося, устриц и омаров.
1937 г. В СССР создается Совет Народных Комиссаров.
1966 г. Индира Ганди становится третьим премьер-министром Индии.

Родились:
1736 г. Джеймс Уатт (1736-1819), шотландский изобретатель, создавший паровой двигатель.
1809 г. Эдгар Аллан По (1809-1849), американский писатель, поэт, прозаик, критик, редактор.
1839 г. Поль Сезанн - французский живописец. Представитель постимпрессионизма
1900 г. Михаил Васильевич Исаковский (1900-1973), советский поэт, автор песен («Враги сожгли родную хату», «Катюша», «Снова замерло все до рассвета», «Дан приказ ему - на Запад…», «В лесу прифронтовом», «Одинокая гармонь»), Герой Социалистического Труда.

Из цитатника:


Без добродетели нет ни славы, ни чести.
А.В. Суворов

Реклама

Счётчик посещений


8014930
Сегодня
Вчера
Эта неделя
Этот месяц
1228
5048
9953
57795

Сейчас: 2022-01-19 09:49:58
Счетчик joomla

ebc34d67be662e45