Поиск

Реклама

Календарь

<< < Декабрь 2021> >>
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
    1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 29 30 31    

От В.И.Даля на всякий день и на разный случай:


 Без веры живут на этом свете, а на том не проживешь.
 На чужую работу глядя, сыт не будешь.
 Конь о четырех ногах, да спотыкается.
 Золото не золото, не быв (не побывав) под молотом.
 Нет пчелки без жальца.


«Их страданиями очистится Русь» - Схимонах Ново-Афонского монастыря

1 1 1 1 1 Рейтинг 0.00 [0 Голоса (ов)]

Содержание материала




Мир дому сему

Схимонах Ново-Афонского монастыря


Кого только нет в числе моих товарищей по камере! Старики и подростки, крестьяне и рабочие, несколько студентов, седой профессор, несколько истощенных интеллигентных лиц, люди с военной выправкой, кучка шумных беспризорников, для которых тюрьма и улица - их привычное местопребывание... И всех нас спаяло положение узника советской тюрьмы, звание "классового врага и социальноопасного элемента" и трагическая перспектива многих лет каторжного труда в концентрационных лагерях.

Постепенно шум стал стихать Каждый как-то нашел себе место, и вскрики и ругань все реже перекатывались над серой массой лежащих людей. Сон - единственная радость узника - стал понемногу овладевать голодными и изнуренными людьми. Поудобнее приладив в виде подушки, свою спинную сумку и накрывшись курткой, я стал дремать, когда внезапно в тишине коридора раздались шаги нескольких людей. Еще десяток секунд и шаги остановились у дверей нашей камеры. С противным лязгом звякнул замок и двое надзирателей ввели в двери высокого человека с длинной седой бородой.

Стариц этот ступал как-то неуверенно, и было странно видеть, как наши, обычно грубые, сторожа бережно поддерживали его под руки. в полумраке камеры, освещенной только одной тусклой лампочкой в потолке, можно было с трудом различить бледное лицо старика, обращенное прямо вперед, словно он не смотрел на лежавших перед ним людей.

– Эй, кто у вас тут староста? - спросил один из надзирателей. Я вышел вперед.

– На вот, принимай-ка старика. - В грубом, резком голосе надзирателя слышалась какая-то странная сдержанность, словно он чувствовал себя неловко. - Устрой его тута как-нибудь получше... Ежели что нужно будет - позови кого из наших... Для какого кого случая...

Он запнулся и, просовывая мою руку под руку старика, сурово, как бы стыдясь мягких ноток голоса, добавил:

– Ну, держи, чего там...

Я удивленно взял протянутую руку, и старик тяжело оперся на нее. Опять звякнул замок камеры, и мы остались одни с новым товарищем по несчастью. Затем старик медленно повернул голову ко мне, и только тогда я увидел, что он слеп. По неуверенным движениям старика и, вероятно, по направлению моего взгляда и выражению лица и все остальные заключенные заметили это, и гудевшая тихим разговором камера как-то сразу замолкла. Несколько секунд все молчали. Потом старик медленно поклонился в пояс и тихо, но внятно сказал:

– Мир дому сему...

Это старинное полуцерковное приветствие, обращенное к нам, узникам, оторванным от настоящего дома и семьи, показалось настолько странным, что никто не нашелся сразу, что ответить. Всем нам казалось, что появление этого старика - какой-то сон.

Что-то непередаваемо благостное было в выражении его спокойного, обрамленного седой бородой лица, и мне в первые секунды показалось, что передо мной какой-то угодник Божий, каких когда-то мальчиком я видел на старинных иконах. И теперь, казалось, что этот угодник чудом перенесен в нашу камеру, и что наша тоскливая тюремная жизнь прорезана каким-то лучом сказочной легенды... Но эти несколько секунд растерянности прошли. Живой старик тяжело опирался на мою руку и молчал. Жизнь требовала своего.

– Спасибо, дедушка, - несколько опомнившись, невпопад отвечал я. - Пойдемте, я Вас как-нибудь устрою на ночь.

Осторожно проведя старика между лежавшими людьми, я привел его в свой угол. Там рядом со мной лежал и теперь сладко спал Петька-Шкет, молодой вор, паренек, никогда не знавший дома и семьи, отчаянная башка, драчун и хулиган, в вечерние часы рассказывавший мне всякие случаи из своей беспризорной жизни.

– Слушай, Петька, потеснись-ка малость! - толкнул я парнишку. - Тут вот, старика привели. Нужно место дать...

Заспанное лицо Петьки недовольно поморщилось. Не открывая глаз, он раздраженно выругался и заворочал:

– Пущай под парашей ложится... Я не обязан... Сосед сердито толкнул его кулаком в бок:

– Да ты посмотри, кого привели-то!

Петька приподнялся с явным намерением испустить поток ругательств, но слова замерли у него на языке. Он увидел перед собой высокую, величавую фигуру старика, и остатки сна мигом слетели с него. Он удивленно вытаращил глаза и выразительно свистнул:

– Ого-го-го! Вот это - да!

И, не прибавив больше ни слова, паренек молча свернул свой рваный пиджак и уступил место "товарищу". Я помог старику опуститься на щит и положить под голову маленькую котомку. Устроившись немного поудобнее, мой новый сосед перекрестился и неторопливо сказал:

– Ну, вот, Бог даст, и отдохну несколько деньков. А то два месяца, как везут и везут...

– А откуда Вас, дедушка, везут-то? - несмело спросил кто-то из лежавших.

– Да издалека, сынок, издалека. С Афона... С Нового Афона, святого монастыря Божьего...

– А за что это Вас?

– Не знаю, сынок. По правде сказать, сам не знаю, - спокойно и мягко ответил старик. - Мне не сказали. Прямо со скита взяли. Я там схимником, монахом в горах жил. Монастырь-то самый давно уже забрали, но меня вот пока не трогали... Разве ж я кому мешаю?

Старик говорил медленно, и к мягкому звуку его голоса с затаенным дыханием прислушивалась вся камера. Каким-то миром веяло от слов старика, хотя эти простые слова были полны трагического смысла. Но в его голосе чувствовалась какая-то примиренность с жизнью, какое-то глубокое душевное спокойствие, умиротворяюще действовавшее на всех нас, напряженных и озлобленных.

– А где это Вы, батюшка, глаза-то свои потеряли? - с живым сочувствием спросил какой-то маленький крестьянин.

– Эх, давно, сынок, давно дело было... После войны. Годочков этак с десять тому назад. Когда голод-то первый был - наказание за наши грехи... Да и то сказать, глаза-то у меня верно, уже некрепкие были. Много лет на Божием свете прожил. Уж и забыл точно... Кажись, как бы сто восемь или сто девять годов живу. Теперь Божиему свету уж только по памяти радуюсь. Ночь вечная перед глазами...

На бледном лице монаха под седыми усами появилась едва заметная грустная улыбка. Но глаза его смотрели по-прежнему в одну точку, немигающим мутным взглядом.

– Господи, Боже! - не выдержал кто-то. - Да за что ж Вас сюда послали?

– Да я уж говорил, сынок, что не знаю. Какой с меня вред? А вот все возят по тюрьмам разным. Три годочка какого-то лагеря назначили...

– Соловки, верно?

– Не знаю, сынок, и этого не знаю... Дал бы то Господь, чтобы туда послали. В молодые годы был я в этом святом месте. Видел все благолепие монастыря-то Соловецкого. У нас на Новом-то Афоне, - скалы дикие, юг, море синее... А там, на Соловках, тихо все, бедно. А монаху-то суровое да бедное - для души-то легче. Да... Думал я еще раз съездить туда пред смертью, да вот привел Господь... А теперь, вот, за решетками везут. Как зверя, али убийцу лютого. Ну, что ж. На все Божия воля. Без Его святой воли и волос с головы не упадет... Не ведают бо, что творят.

На несколько секунд воцарилась мертвая тишина. Для всех нас, столько слышавших про ужасы Соловецкого концлагеря, было ясно, что старику не выйти оттуда живым. Недаром Соловки, превращенные в самый суровый застенок красного террора, называли "островом пыток и смерти". Я сам, только что вырвавшись оттуда и направляясь в Сибирскую ссылку, знал лучше многих, что для старика заключение в Соловки - замаскированная смертная казнь.

Видимо, монах понял наше молчание.

– Да... В Соловки, значит, - медленно повторил он. - Ну, что же... Там и умереть легче будет. Благодать-то Божия незримо витает в святом месте. И злым людям не очернить святыни. Только бы, вот, доехать живым туда, а там... Это вам, молодым, смерть страшна. А нам, старикам, служителям Божиим... Мы, как с трудной дороги, домой возвращаемся, когда час последний пробьет. С чистой совестью, да с именем Божиим везде смерть легка...

Слова старика, сказанные с невыразимой простотой, произвели необычайное впечатление на всех нас, измученных, голодных, оторванных от дома и семьи, - у кого они были, видящих впереди тернистый путь советского заключения - бесконечные тюрьмы, каторжный труд и ссылки... Каждый из нас чувствовал себя невинным или не заслуживающим такого сурового наказания. И всех нас, людей с надломленной озлобленной душой, как-то смягчила и одновременно пристыдила картина этой величественной скорби и смирения... И фигура старика-монаха словно опять выросла в дверях тюрьмы и мягко сказала всем нам:

– Мир дому сему...

И, действительно, какой-то мир, какая-то светлая мягкая грусть стали заменять в душе озлобленность и боль. И все мы не могли оторвать глаз от лица слепого старика, и когда он, съев кусок черного хлеба и запив его водой, тяжело повернулся и стал на колени, в камере настала такая тишина, что, казалось, - никто не дышит.

В этом мертвенном молчании, обреченный на смерть, старик стал молиться. И все мы почувствовали, что не только между ним и Божиим миром нет преград в виде каменных стен и толстых железных решеток, но что эта молитва величавого страдальца приближает и нас к Престолу Всевышнего и облегчает у Его ног наше горе и нашу боль...

Я оглянулся... Десятки напряженных лиц с широко раскрытыми глазами, не отрываясь, смотрели на поднятую вверх голову старика с невидящими глазами, и всем чудилось, что он, этот слепой монах, видит там, наверху, то, что недоступно нам, жалким песчинкам мирового хаоса... И в необычайной тишине тюремной клетки простые, бесхитростные слова молитвы старика четко разносились по всем углам и, как мне казалось, вливались в раскрытое сердце каждого из нас...

Тусклая лампочка оставляла в полумраке ободранные стены нашей камеры, через окно на фоне темного переплета решеток виднелось синее летнее небо, и слабые лучи лунного света мягко серебрили голову коленопреклоненного монаха... Петька-Шкет, лихой жулик и бесшабашный вор, стоял у стены, опершись на одно колено, не замечая, что одна рука его так и осталась протянутой в воздухе и с напряженным, замершим лицом слушал слова молитвы старика.

И на его глазах, глазах юноши, выросшего без ласки матери и уюта дома, видевшего в жизни только брань, побои, тюрьмы и голод, затравленного, как дикий волчонок, - на его глазах стояли слезы, скатываясь по щекам... Но он не замечал этого. Для него, как и для остальных беспризорников, детей, раздавленных безжалостной колесницей социализма, это была первая молитва, которую они услышали в своей исковерканной жизни...

Б. Солоневич "Молодежь и ГПУ". Цит. по кн. "Русские православные пастыри (XIX-нач. XX вв.),
Харбин, 1942


***

Добавить комментарий

Просьба - придерживаться рамок приличия.
Реклама - удаляется.

Комментарии  

 
#1 Platon 02.04.2014 18:15
Сведения о кончине отца Варнавы и отца Пантелеимона в этой заметке ошибочны. Уже давно установлены точно биографии этих священников и опубликованы в Оптинском альманахе, №1. Отцы Варнава и Пантелеимон были расстреляны: один в Ленинграде, другой в Липецке.
Цитировать
 

Сегодня по календарю


9 декабря

1590 г. Царским указом был запрещен переход крестьян от одного хозяина к другому.
1924 г. Неизвестные пытаются убить Патриарха Московского и всея Руси Тихона, ворвавшись к нему в келью в Донском монастыре (Патриарха спасает, закрывая его грудью, келейник Я. Полозов).
1968 г. Американский изобретатель Дуглас Энгельбарт из Стэнфордского исследовательского института представил первую в мире компьютерную мышь. Изобретение представляло собой деревянный куб на колесиках с одной кнопкой. Своим именем компьютерная мышь обязана проводу – он напоминал изобретателю хвост настоящей мыши.

Родились:
1842 г. Петр Алексеевич Кропоткин (1842-1921), князь, географ, историк, революционер и один из основоположников анархистского движения.
1846 г. Николай Павлович Боголепов (1846-1901), профессор римского права в Московском университете, ректор университета (1883-87, 1891-93), министр народного просвещения (1898-1901), член Госсовета.
1848 г. Джоэл Чандлер Харрис (1848-1908), американский журналист, писатель. Он первым начал изучать негритянский фольклор, а его книги о дядюшке Римусе стали классикой не только американской, но и мировой детской литературы.
1936 г. Александр Александрович Иванов (1936-1996), поэт-пародист, превративший жанр литературной пародии в эстрадное шоу.

Из цитатника:


В глубине человека заложена творческая сила которая способна создать то, что должно быть, которая не даст нам покоя и отдыха, пока мы не выразим это вне нас тем или иным способом.
Гёте

Реклама

Счётчик посещений


7869116
Сегодня
Вчера
Эта неделя
Этот месяц
1324
1768
9999
28604

Сейчас: 2021-12-09 00:33:01
Счетчик joomla

ebc34d67be662e45